Страница 21 из 23
Никто из нас, троих внуков, не считал нужным ни понять, ни принять эти слова Були-ного признания. Мы их просто не слышали, то есть они не вмещались в наши сердца, как будто наглухо законопаченные и закрытые на засовы от благодатного свидетельства веры. Не без раздражения я исподлобья смотрел тогда на бабушку, глаза которой светились изнутри неведомым для нас счастьем.
Но вот пришёл Богом определённый час… Взрослые всячески оберегали нас, подростков, от трагических известий. Мы только знали, что бабушку поместили в больницу. Неделю спустя нам сообщили, что Буля желает нас видеть. Помню, что все трое хранили молчание до тех пор, пока не вошли в палату, где лежала бабушка. Она, как всегда, встретила нас улыбкой, расцветшей при виде внуков на похудевшем, исстрадавшемся лице… О эта дивная улыбка!
Она мгновенно сняла с мальчиковых душ коросту себялюбия и равнодушия, растопила сердца до самой их запредельной глубины, заставила нас почувствовать себя детьми, любимыми и любящими! Медсестра, как я узнал впоследствии, признавалась моей маме, что она никогда не видела подобной больной. Бабушка ни за что не хотела утруждать персонал своими просьбами и всякий раз так благодарила сестёр за малейшую услугу, что тем становилось неудобно, ведь они механически выполняли свою рутинную работу.
От бабушки остались одни глаза. Но какое обилие жизни изливалось чрез них! Это были не глаза угасающей пожилой женщины, но очи, очи небожителя, не подвластного уже ни страху, ни смерти. Свет, исходивший из них, лился потоком в наши испуганные юные души и, казалось, озарял покуда ещё не найденную дорогу земного бытия. Бабушка, устремив на нас любящий взор, внятно сказала: «Дети мои, я хочу, чтобы вы выросли хорошими людьми…».
Мы заплакали, как и сейчас я плачу, запечатлевая на бумаге эти простые, святые слова…
Буля поцеловала нас, мы вышли из больничной палаты. Это было ровно тридцать три года тому назад*. Бабушкино завещание, уместившееся в одно предложение, и поныне связует меня с нею золотой, нерасторжимой нитью любви. Дай Бог, чтобы она не оборвалась никогда. Верю: никакие силы не смогут рассечь, низложить то, что сказано, воззвано к бытию Божественной любовью…
----------
*К моменту написания этой главы.
Кончина
Весть о кончине бабушки застала нас, внуков, сидящими… перед телевизором. Чемпионат мира по футболу совершенно захватил меня в плен, и страшное известие о смерти родного человека не оторвало школьника от футбольных страстей.
Отчего так? От душевной неразвитости, эгоизма, сосредоточенности лишь на себе и своих переживаниях? Несомненно. А может быть, я ещё не был готов осмыслить происшедшее и остаться один на один с зияющей пустотой потери. Очевидно, и лукавый не дремал, делая всё, чтобы запорошить сознание суетой. Не дать уму опуститься глубже, в сердце, которое Всемилостивый Господь уже вызволял из-под гнёта неверия.
Как часто лишь тяжёлые удары молота по наковальне способны произвести желаемые изменения в затвердевшем материале! Поистине, Бог в тяже-стех Его знаем есть…* Помню, что матч закончился, потух экран телевизора, вместе с эмоциями победивших и проигравших, а действительность, жизнь, открывавшая нам, внукам, таинственную дверь в вечность, осталась. Не осталась, а вступила в свои права, охватила нас со всех сторон, поставив перед собственной совестью и разверзшимся небом, которое дотоле представлялось глухой, непроницаемой стеной.
Я поспешно удалился в свою комнату и бросился ничком на кровать, может быть, инстинктивно пытаясь «забыться и заснуть».
Ни сна, ни отдыха не было. Кровь стучала в висках, сердце билось, как после долгой быстрой ходьбы, лихорадочно работала мысль. Что это? Что произошло? Неужели всё свершилось на самом деле, может быть, произошла ошибка, имела место выдумка? Но душа чувствовала таинство смерти и отметала подобные предположения. Никогда до-
-------------
* Пс. 47, 4.
толе мы, мальчишки, не сталкивались с подлинными скорбями, а тем паче с трагедиями. Жизнь ласкала нас, как мягкие, тёплые волны прибоя, которые тихо накатываются на пологий берег, нежно касаясь человеческих ступней. Да, случались беды и неприятности, была физическая боль, но взрослые, всегда окружавшие нас заботой и любовью, умели снимать напряжение своим мудрым словом и успокаивающей улыбкой.
Это была первая ночь в жизни, которую я провёл без сна. Безусловно, невозможно воспроизвести на бумаге всё, что теснилось в сердце и восходило тогда на ум пятнадцатилетнему мальчишке. Под утро, взирая на занимавшийся рассвет и выплакивая остатки душевной чёрствости по отношению к такой родной и такой близкой по её кончине Буле, я изумился мысли, которая вдруг пронзила моё сознание: «Не верю, что её нет!
Моё сердце только-только в полной мере осознало, насколько я её люблю! Эта любовь греет и умиряет мою кровоточащую скорбью душу! Любовь не может быть направлена в никуда! Я чувствую любовь Були ко мне! Любовь соединяет наши сердца и живит их! Значит, бабушка не умерла, но ушла! Она сейчас где-то, но уже не здесь…».
Эта ночь, проведённая не в молитвах, а в слезах и беспорядочных судорогах мысли, стала для меня судьбоносной. Не путём логических умозаключений, а устремлением сердца к родному и бесконечно дорогому человеку, ушедшему в мир иной, я прозрел духовно. Мысль, словно цыплёнок, находившийся дотоле в скорлупе чувственного восприятия видимого мира, – проклюнулась, пробилась сквозь его оковы и тенеты.
Она выпорхнула на совершенно незнакомые просторы мира невидимого, духовного! Бабушка, некогда не сумевшая удержать мою руку на пороге приходского храма, в эту ночь ввела меня в нерукотворный храм веры, едва лишь сама вошла своей душою в вечность!
Сейчас я бы назвал всё происшедшее со мною родами, с тем только отличием, что утробный младенец не сознаёт ничего из происходящего. До сих пор я храню воспоминание о тёмной туче – скорби, сдавившей сознание железным обручем! Это были «родовые схватки», при которых душа вздымалась и опускалась в желании найти выход из мрачной темницы неверия.
Собственно, неверием отравлен был ум, а сердце… сердце жаждало веры в победоносную силу Христовой любви, которая некогда разорила и отверзла настежь врата смерти! Сейчас я понимаю, что разбил эти замки и отодвинул заржавевший засов со створок сердечной клети Сам Спаситель, прикосновением Своей нетленной десницы просветивший мою душу благодатью!
Новорождённый младенец сначала плачет, едва лишь с мучительными трудами выйдет из материнской утробы, а затем начинает дышать ровнее и мало-помалу совершенно успокаивается, прильнув к родительской груди. Таков был и я в ту тёмную ночь, которая, наконец, уступила место забрезжившему на горизонте рассвету. Душа возродилась! Пройдя сквозь Сциллу и Харибду неверия и самолюбия, сквозь «огонь и воду» скорбей и слёз, моя бессмертная душа увидела, как над ней таинственной Рукой был отдёрнут полог зримого мира, и она вошла – всем своим существом – в мир невидимый.
Это было обретением сначала собственного сердца, а потом и рассудка, сдавшегося под напором любви, которая не требует никаких иных доказательств, кроме самой себя. В то утро на меня снизошла благодать, и невозможное сделалось возможным. В поисках восстановления общения с бабушкой, я обрёл Бога, Которого ещё не знал и не называл по имени, но Он уже простёр мне Свои милостивые объятья, исхитив из непроницаемого мрака – неверия и отчаяния – в Свой чудный Божественный Свет… Наступило время дальнейших поисков.
Они уже были озарены живительной надеждой на встречу…
Поиск
Что имеем, не храним, потерявши – плачем. Кто из нас собственным опытом не дознавал справедливость слов этой русской пословицы? Великое, воистину, видится на расстоянии… Кончина бабушки, без остатка посвятившей нам свою жизнь, произвела переворот в душах троих внуков. Её уход стал импульсом, движущей силой духовного поиска, который повлёк за собой пересмотр всей жизни, с целью найти её сокровенный смысл.
Так бывает и в природе. Вот закованная в зимних льдах река… Берега сокрыты под пеленой снега, склоняются к застывшему руслу деревья, словно укутанные в мягкие песцовые шубы. Солнце полагает свои отсветы на уходящее вдаль белёсое ложе реки, которое являет глазу изумительное многообразие цветовых оттенков – от нежно- и снежно-голубого до матово-розового и золотого. Тишина! Покой!