Страница 20 из 23
«Скажите, пожалуйста, Вы от Христа отреклись, как Пётр или как Иуда?» Говорят, лектор, застыв на месте, так и не нашёлся что ответить на это удивительное вопрошение…
Неверие, или безотчётное противление истине, врачует Сам Господь. Я говорю сейчас не о циничном и продажном безбожии чертковых, а о греховном неведении простецов, насильственно отчуждённых от Бога через помрачение и растление их умов. Жизнь, без сомнения, хороший учитель. Время лечит телесные раны и врачует язвы души. Время просветляет ум, если только человек внимателен к путям своим и умеет размышлять о своих ошибках.
С возрастом приходит мудрость, а мрак лжи рассеивается и обращается в небытие. Но, думаю, целительное воздействие времени объясняется более глубокой причиной. Эта причина – молитва. Незримая, неведомая никому из нас молитва, теплящаяся в сердечной глубине того, кто любит нас и терпеливо ждёт... Ждёт часа нашего подлинного прозрения и прилежно об этом молится.
Это прозрение, наконец, наступает, увы, весьма часто после кончины молившегося за нас с любовью человека…
Раскаяние
Есть люди, которые считают себя всегда правыми. По большей части, они редко умеют благодарить или сохранять чувство благодарности, признательности. Это большое несчастье. Такая душа напоминает собой дерево, пострадавшее от лесного пожара. Величественный обугленный ствол, мощные ветви, тянущиеся кверху, но – ни листочка, ни цветов, ни плодов… А иные люди, напротив, настолько сроднились с ощущением вины, что, согрешая самоедством, лишают самих себя способности радоваться милости Божией, безмерной и бесконечной. Крайности всегда нехороши.
Так называемый переходный возраст знаменит своим гонором, ложным чувством самодостаточности, не нуждающейся в чьих-либо советах, а тем паче – в предостережениях. С братом Митей мы счастливо избежали многих эксцессов юности, благодаря правильному отношению к нам родителей. Не мне вам рассказывать, дорогие читатели, насколько опасен для подрастающего поколения нездоровый интерес к горячительным напиткам.
В нынешнее время он приобрёл размах всенародного бедствия. Но и тридцать пять-сорок лет тому назад школьники не были избавлены от подобных искушений. Милый отчим, которого мы называли «дядя Лёня», как-то невзначай обронил в отношении спиртных напитков совсем короткую фразу. Она оказалась очень существенной для нас по своим добрым последствиям: «Не нравится – не пейте».
Руководствуясь вкусовым, гастрономическим критерием, я, по существу, вина и в рот не брал вплоть до окончания университета, вовсе не будучи при этом убеждённым «трезвенником». Конечно, без искушений дело не обошлось.
Помнится, в десятом классе после урока физкультуры быстро повзрослевшие однокашники, хитро подмигивая друг другу, предложили и мне зайти с ними в туалет (очевидно, самое «подходящее» место), обещая нечто, достойное внимания. Один из них раскрыл полупустой портфель, где вместо учебников спряталась солидного размера бутыль с крепким напитком янтарного цвета.
– Ну как? Поучаствуешь?
Не успел я сформировать своё отношение к делу, как преступный сосуд (пили прямо из горлышка) был передан мне в руки. О губительная сила людского сообщества! Как властно ты воздействуешь на человека и его нрав! Я едва сделал малый глоток, а бутылку уже изъяли из моих рук, ибо охотников оставалось ещё два или три… Внезапно все вздрогнули. В дверном проёме показалась фигура пожилой директрисы, Инны Александровны, лично ко мне всегда относившейся очень хорошо и даже доверительно.
Уперев руки в боки, наподобие фрекен Бок, глава образовательного учреждения с возмущением уставилась на юных собутыльников, испепеляя их взором разгневанной Фемиды*.
– Та-ак, мои милые! Что это вы здесь делаете?! – воскликнула она с интонацией не столько недоумённого вопроса, сколько обличения и приговора.
-----------
*Античное божество правосудия.
Отмечу, что чрезвычайно ловкий зачинщик «пьяной» смуты мгновенно спрятал улику в портфель и со взором невинного тушканчика уже подобострастно взирал на директора.
– Ма-арш на урок – уже три минуты, как кончилась перемена!
Мои более опытные собратья, опустив носы, словно мышки-норушки, нырнули под руку Инны Александровны, и только я обратил к ней лицо, как это делают «зайчики», и виновато улыбнулся.
– А ну-ка, ну-ка, стойте, дорогие, идите-ка все ко мне. – С исследовательским возбуждением в голосе директриса стала хватать за шкирку моих товарищей. Запах! Он, коснувшись её ноздрей, выдал с потрохами всю нашу греховную затею.
Невольным информантом стал я, ещё ничего не знавший об устойчивых ароматах креплёных напитков. Не буду утомлять вас, друзья, подробностями «судебного процесса». Скажу только, что нас по отдельности вызывали в кабинет директора и предоставляли возможность молвить слово, а наши любимые учителя обращались к «преступникам» с дружными и справедливыми увещеваниями.
Сейчас я хочу сказать о другом. Моя душа действительно получила тогда психологическую травму, своего рода потрясение. Директорские речи о подорванном доверии, о предательстве по отношению к школе и её чести задели меня за живое. В пятнадцатилетнем возрасте чаще случается иное – ответная ирония, легкомысленное и дерзкое отрицание всякой вины: мол, что здесь такого?
Тем паче что мы хорошо знали слабые стороны иных наших педагогов.
Хорошо помню, как, оказавшись за пределами школы, я спустился в метро и, прижавшись носом к тёмному стеклу вагона, тихонько проглатывал слёзы, чтобы никто из пассажиров не заметил моего душевного волнения. Осмысляя свой незавидный поступок, я впервые тогда почувствовал, насколько испорчена вся моя душа, как много во мне лукавства и непорядочности.
Совесть болела именно от сознания общей моей греховности, хотя тогда я ещё не знал этого слова и потому не обращался к Спасителю, Которого не ведал.
Оборачиваясь назад, я сознаю теперь, что Человеколюбец Христос, Небесный Сеятель, опустил в тот день Свой заступ на иссохшую землю самолюбивого мальчишеского сердца. Этот первый удар потряс всё моё существо, душа уже была готова раскрыть свои греховные недра, но время для благодатного сеяния слова Божия ещё не наступило…
Завещание
Говорят, что последняя воля умирающего священна. Значит, и слова, сошедшие с уст того, кто готовится к исходу из временной жизни, обладают вещей силой. Конечно, не всякие слова, но произнесённые с особой значимостью, с сознанием их важности для ближних, остающихся жить. Впрочем, есть и главное условие непреложности такого предсмертного наказа – жертвенная любовь.
Если любовь, бессмертная по своей природе, одушевляет завещателя и его наследников, если духовное родство сплачивает их в единую семью и Сам Бог невидимо им соприсутствует, – вот тогда последнее слово умирающего становится движущим импульсом в жизни преемников.
Наша бабушка серьёзно заболела ко времени окончания нами, близнецами, средней школы.
Насколько мне помнится, она курила всегда, и только смертельная болезнь (рак лёгких) избавила её от этой привычки. Ещё в отроческие годы я пытался из чувства протеста прятать от Були любимые её папиросы («Казбек»), но мои детские усилия вмешаться в ситуацию не принесли тогда успеха. Редко-редко кто из людей, нами чтимых и любимых, не обнаруживает в годы земного странствования той или иной греховной немощи – как будто в подтверждение старого как мир античного изречения: Еrrare humanum est*.
Необходимо сказать, что бабушка вернулась к благодатной жизни Церкви незадолго до своей кончины. Никогда не порывая с верой, она в молодости отошла от храма и его таинств, как и большинство современников в ту страшную эпоху, насквозь пронизанную духом безбожия. Нет, нет, от Христа она не отрекалась никогда! Но нас, внуков, почти не пыталась при-
-----------
*Человеку свойственно ошибаться (лат.).
общить к вере, за исключением кратких хождений к Пасхальной заутрене. Впрочем, один раз Буля решилась-таки пойти со мною в храм… Что из этого вышло, вы, читатели, уже знаете из предшествующих глав.
Сейчас мне вспоминается, как бабушка в последние годы своей жизни делилась с домашними впечатлениями от воскресной Божественной литургии. «Я была сегодня в храме и причастилась! Как же хорошо и радостно на сердце!» – смущённо улыбаясь, говаривала она, как бы желая поделиться с нами той сокровенной радостью, которой окрылялась на склоне лет её душа.