Страница 96 из 120
5. Царь тем временем, видя, что внук не внемлет его увещаниям и по–прежнему своеволен и заносчив, решил обличить его перед патриархом и сенатом, а затем в оковах посадить в темницу. Этому воспротивился, однако, логофет государственной казны Феодор Метохит [506], предрекши недобрый конец делу, предпринятому в такие дни. Ведь тогда шла масляница, и в эту пору люди от пиршеств и попоек становятся дерзки и мятежны. «Может случиться, — говорил царю Метохит, — что все обернется не так, как ты хочешь, ведь судьба обманчива и часто губит наши надежды».
Около того времени логофет государственной казны закончил восстановление монастыря Хоры [507], отделку, внутренней части его и любил, поэтому, стоять там вместе с монахами за всенощным бдением. Как обычно, он пришел туда вечером и в субботу первой недели четыредесятницы [508], накануне того дня, когда совершается всенародное поминовение православных царей и патриархов. Мы стояли с ним вместе всенощное бдение, и вот около полуночи, когда пели славославие, к Метохиту подошел человек, посланный от царя, передал какую–то весть и желал тут же узнать его мнение о ней. «Сейчас, — рассказывал он, — когда царские секироносцы и меченосцы расходились спать, по всему дворцу пронеслось ржание и перепугало всех. Ведь была кромешная тьма, и нигде ни во дворце, ни у ворот не было ни одной лошади, ни царской, ни сенаторской. Все, кто слышал ржание, встревожились и задавали друг другу вопросы об этом странном случае, но не успело первое волнение улечься, как снова раздалось ржание еще сильнее прежнего, так что его услышал сам царь и послал спросить, откуда в такой темноте доносится столь сильное ржание. Ему принесли ответ, что ржание исходит от коня, нарисованного на дворцовой стене против храма Богородицы Никопеи. Я говорю о том коне, на котором знаменитый древний живописец Павел дивно изобразил Христова мученика Георгия».
Выслушав его, логофет с веселым лицом, как всегда привык отвечать на царские вопросы, сказал: «Поздравляю, тебя, царь, с будущими трофеями, ведь это необыкновенное ржание коня предвещает, по–моему, не что иное, как твой царственный поход против агарян, опустошающих нашу Азию». Получив такой ответ, царь вторично шлет к нему отрока и через него передает следующее: «То ли по привычке, то ли по иной причине ты шутишь со мной, давая такой ответ и не понимая, видимо, в чем дело. Поэтому я сам тебе открою, как мне кажется, истину. От родителей я знаю, что конь этот ржал точно так же тогда, когда царь, отец мой, замышлял отнять у Балдуина, правителя латинян, этот великий город [509]. И отец мой долго был в тревоге из–за этого странного звука, видя в нем дурное для себя знамение. И беда пришла скоро, великий город наш опустошен был римлянами». На это логофет в полном недоумении сказал царскому посланцу: «Ступай, ответ я дам царю завтра»: Совершались тогда и другие знамения: много дней сряду у восточного акрополя колебался столб, на котором, говорят, стояла раньше статуя Византа, основателя Византии. Смотреть его стекался весь народ.
На другой день великий логофет пошел к царю, но никто тогда не узнал, о чем они толковали с ним наедине. Лишь позже по некоторым признакам мы поняли, что заглядывали они в какие–то гадательные книги, в которых неизвестные авторы загадочно и смутно описывали будущее. По этим книгам они составили гороскоп, в котором люди по течению звезд провидят грядущее. Им он провозвестил вражеское нападение, смуту в стране и опасность, грозящую царской власти. О том, что виновником этого будет царь Андроник, они и не помышляли. Бог ведь и своих неизреченных судьбах скрыл это от них, и они были поэтому очень напуганы и встревожены.
Из дворца логофет вернулся домой в кручине, тихо сел и долго сидел молча. Мысли о будущем обуревали его, и он не слышал и не видел ничего вокруг себя, хотя рядом сидели супруга с дочерью Паниперсевастой и сыновьями, ожидая как всегда его улыбки и веселого разговора. Терпение супруги истощилось наконец, и она, сама не искусная в речах, подала дочери Паниперсевасте знак, чтобы та заговорила о чем–нибудь нужном и подходящем. Ведь дочь эта, еще юная, имела уже и зрелый ум, и дар слова, который больше пристал Пифагору, Платону и прочим мудрецам. И вот Паниперсеваста, устремив на отца взор, обратилась к нему со словами: «Отец мой! [Я знаю, что] смелая речь юной дочери к родителю, речь невежды к олимпийцу мудрости покажется дерзкой и опрометчивой, но меня понуждает сейчас и мать и час этот, и я скажу, что могу. Зачем молчишь ты так долго, ты, мудрейший среди людей? Зачем один терзаешься мыслями, томишься и не раскрываешь пред нами своей души, не делишь с нами твоей печали, не позволяешь облегчить твоей скорби? Смущенный взгляд твой и сомкнутые уста — свидетели глубокого горя твоей души. Оно проникло в самое сердце, как в крепость или как в корень и средоточие жизненных сил души, осело там прочно, незыблемо и разъедает красоту ума, запутывает мысли и теснит высшую часть души.
Пищей для огня бывает масло, воск, тростник и сено, точно так же, когда душа обложена кругом углями печали, молчание бывает для них пищей и горючим, и оно не дает душе выпускать из себя дым через уста. Бога ради, очнись, приди в себя, не давай возрастать горю, не дай ему усилиться и причинить тебе непоправимый вред. Тебе, философу, пристала твердость духа, а ты впадаешь в малодушие! Своей слабостью сокрушаешь достоинство философии! Ведь от долгого молчания печаль растет и, как язва, проходит глубоко внутрь, незаметно пожирая все на своем пути, проникает до самого мозга души и губит самое ценное в человеке. Если тебя мучит какая–то тайна, то скрывай ее от других, но не от нас, твоих родных!» Такими доводами и такой искусной речью эта достойная дочь умягчила слух отца, расшевелила его разум, словно пробудив от глубокого сна. Так и дети рыбаков умеют вытаскивать рыб из моря острогами, а дети фокусников — змей из чащи.
Немного успокоенный, логофет заговорил словами Иова [510]: «Да погибнут те дни, когда я познал жену и стал отцом своих детей! Мне бы легче было без них управить свою жизнь, теперь же со всех сторон обступили меня заботы, и не знаю, как избежать злой напасти, которая надвигается неведомо откуда. Грозное нашествие врагов ждет нас то ли с суши, tq ли с моря. Не знаю, кто они, но они восстанут против нас и все страшно перемутят, подобно урагану, который застигает в море судно без якоря, бешено рвет паруса и заливает волнами». Сказав это, он опять умолк, как бы весь погрузившись в думу, забыв о себе и о своих словах. Потом встал и унылый пошел к спальному ложу, но долго не мог уснуть.
Я узнал обо всем этом на другой день, когда по всегдашней привычке пришел к нему для беседы. Ведь он выказывал ко мне большую любовь и доброе расположение с тех пор, как отличил меня и поселил в Хорском монастыре после его обновления. Он почти так же относился ко мне, как к своим детям, не отказывая делиться со мной тем богатством, которым владел он один, — совершенным знанием науки астрономии. Часто даже пред царем и учеными хвалился мною, говоря, что сделал меня наследником своей учености. Еще яснее показал он это в своих письмах ко мне и в стихах, написанных позднее в изгнании, о чем подробнее скажу ниже. Поэтому я, как только мог, старался делать ему добро, часто приходил к нему не для одной лишь ученой беседы, но и чтобы оказать ему приятную услугу. Я обучал его сына и дочь, ту самую, о которой шла речь, растолковывал им загадочное и путаное в языческих и наших книгах, темноту превращая в ясность. Девушка эта была и умна и любознательна. Первое свойство получила она от природы, второе — приобрела сама.
Когда мне рассказали обо всем, что было, я застыл от изумления. Решив, что не могу оставаться безучастным, я подошел к нему и заговорил с ним откровенно: «Малодушествовать в беде пристало людям, не закаленным философией, но никак не тебе, который должен подавать пример выдержки и стоять незыблемо, как крепость. А ты не лучше других ведешь себя, и восхвалить тебя за это я не могу, дивный ты человек! Философский ум, говорим мы, не должен смущаться даже в несчастье явном и близком и уж подавно тогда, когда беда еще далеко и исход ее скрыт непроницаемой тьмой. Бог ведь многое вершит и для непредвиденного находит путь, и преугаданное отвращает! Будущее, предвещаемое в снах ли, или как–то иначе, окружено бывает, как мы знаем, густым мраком и окутано тайной, как завесой. Многих это смущало и уводило далеко от истины. Неожиданно для себя одни достигали счастливого конца, другие — погибали. Тебе известно ведь, что когда Александр Македонский [511] собирался выступить против Тира, ему на голову нечаянно уронил кость ворон, летевший в высоте. Птицегадатели и прорицатели увидели тут дурной знак и отклоняли Александра от задуманного. Он же не послушался, но перенес тяготы похода, осадил и взял город. Так и греки некогда, во время нашествия персов, думали что их вместе с кораблями поглотит море при Саламине, который грозил им гибелью детей, рожденных женами [512].