Страница 59 из 170
от побоев и насилий и, поселившись первое время невдалеке от тюрьмы, наделяли их щедро всем, что имели, отблагодарив их за справедливое и сердечное отношение. Такими и остались надзирательницы, прослужившие многие
годы там, где было больше всего страданья и слез. Вспоминаю их с благодарностью и уважением. Старушка-надзирательница, которая запирала меня эту ночь в холодную
одиночную камеру (стекло в форточке было разбито), видя, как я дрожала от слез и ужаса тюрьмы, показала мне
на крошечный образок Спасителя в углу, сказав: «Вспомните, что вы не одни!».
Выборгская одиночная тюрьма построена в три этажа;
коридоры по бокам здания соединены железными лестницами; железные лестницы посреди, свет сверху, камеры —
как клетки, одна над другой, везде железные двери,, в дверях форточки. После Гороховой здесь царила тишина, хотя
все было полно, редкие переговоры заключенных, стук в двери
при каких-нибудь надобностях и шум вентиляторов. Когда
замок щелкнул за мной, я пережила то же состояние, как в крепости — беспросветное одиночество.., но старушка
не забыла меня, и добрая рука просунула мне кусок хлеба...
А через некоторое время заключенная женщина, назвавшая себя Княгиней Кекуатовой, подошла к моей двери, сказав, что она имеет привилегию — может ходить по тюрьме
и даже телефонировать. Я просила ее позвонить друзьям, чтобы помогли — если не мне, то моей матери. Она принесла мне также кусочек рыбы, который я жадно скушала.
Самая ужасная минута — это просыпаться в тюрьме. С 7 часов началась возня, пришла смена надзирательниц, кричали, хлопали дверями, стали разносить кипяток. У всех почти
форточки в дверях были открыты и заключенные переговаривались, но я была «политическая» и «под строгим надзором», и меня запирали. После того, как у меня сделался
обморок, меня перевели из «одиночки» в больницу. Я была
Рада увидеть окна, хотя и с решеткой, и чистые коридоры.
254 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
К камерам были приставлены сиделки из заключенных, которые крали все, что попадалось им под руку, и половину убогой пищи, которую нам приносили. Сорвали с меня
платье, надели арестантскую рубашку и синий ситцевый
халат, распустили волосы, отобрав все шпильки, и поместили с шестью больными женщинами. Палата эта называлась
сортировочной. Я так устала и ослабела от всех переживаний, что сразу заснула. Меня разбудили женщины, которые ссорились между собой из-за еды; кто-то что-то украл, а одна
ужасная женщина около меня с провалившимся носом просила у всех слизывать их тарелки. Другие две занимались
тем, что искали вшей друг у друга в волосах. К счастью, я недолго оставалась в этой камере, и благодаря женщиневрачу и арестованной баронессе Розен меня перевели в другую, где было получше. В 8 часов утра приходила старушканадзирательница, на вид сердитая-пресердитая; она раздавала
по чайной ложке сахар, и под ее наблюдением обносили обед, но в коридорах сиделки обыкновенно съедали полпорции.
Рядом с больницей помешалась советская пекарня; надзирательницы и сиделки ходили туда, кто получал, а кто просто
крал хлеб. Кроме баронессы Розен и хорошенькой госпожи
Сенани, у нас в палате были две беременные женщины:
Варя-налетчица и Стеша из «гуляющих». Сенани была тоже
беременна на седьмом месяце и четыре месяца в тюрьме;
потом еще какая-то женщина, которая убила и сварила своего мужа. Трудно было привыкнуть к вечной ругани, часто
доходившей до драки, — и все больше из-за еды. Меняли
все, что было: рубашки, кольца и т.д. на хлеб, и крали все, что могли, друг у друга. По ночам душили друг друга подушками, и на крик прибегали надзирательницы. С кем только
не встретишься в тюрьме! Были женщины, забытые там всеми, которые скорее походили на животных, чем на людей, покрытые паразитами, отупевшие от нищеты и несчастий, из которых тюремная жизнь создала неисправимых преступников. Но ко всем им, ворам, проституткам и убийцам, начальство относилось менее строго, чем к «политическим», каковой была я, и во время «амнистии» их выпускали
Освобождение 255
целыми партиями. Была раньше в Выборгской тюрьме церковь, которую закрыли и во время большевистского
праздника в ней устроили бал и кинематограф. Священник тайно приходил причастить меня.
Были между надзирательницами и такие, которые, рискуя жизнью, носили письма моей матери и отдавали
свой хлеб. Дни шли за днями; однообразие, какое бывает
только в тюрьмах. Иногда меня выводили на двор перед
больницей, сперва в общей гурьбе с «заразными» девчонками, больными ужасной болезнью, которые с папиросами
в зубах и руганью крали все по дороге, что только могли, за что их били по рукам, но впоследствии, так как я была
«политическая», гулять с другими мне не разрешали.
В верхний этаж перевели больных заключенных мужчин из Петропавловской крепости. Так как все тюрьмы
были переполнены, то часто, чтобы отделываться от них, расстреливали их целыми партиями без суда и следствия:
судить невиновных было излишним трудом.
Сколько допрашивали и мучили меня, выдумывая всевозможные обвинения! К 25 октябрю, большевистскому
празднику, многих у нас освободили: из нашей палаты ушла
Варя-Налетчица и другие. Но амнистия не касалась «политических». Чего только не навидалась и сколько наслыхалась горя: о переживаниях каторжанок в этих стенах, о их
терпении и о песнях, которыми они заглушали свое горе.
И мы, госпожа Сенани и я, пели сквозь слезы, забираясь
в ванную комнату, когда дежурила добрая надзирательница.
10-го ноября вечером меня вызвал помощник надзирателя, сказав, что с Гороховой пришел приказ меня немедленно
препроводить туда. Приказ этот вызвал среди тюремного
начальства некоторое волнение: не знали - расстрел или
освобождение! Я, конечно, не спала всю ночь, даже не ложилась — сидела на койке, думала и молилась. Рано
Утром надзирательница велела снять халат и принесла
мне мою одежду и белье. Затем в канцелярии меня передали конвойному солдату, и в трамвае мы поехали
на Гороховую.
256 АА Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
Меня обступили все арестованные женщины; помню
между ними графиню Мордвинову. Почти сейчас же вызвали на допрос. Допрашивали двое, один из них на вид
еврей; назвался он Владимировым. Около часу кричали
они на меня с ужасной злобой, уверяя, что я состою в немецкой организации, что у меня какие-то замыслы против
ЧеКа, что я опасная контрреволюционерка и что меня непременно расстреляют, как и всех «буржуев», так как политика их, большевиков, — «уничтожение» интеллигенции и т.д. Я старалась не терять самообладания, видя, что
предо мной душевно больные. Но вдруг, после того как
они в течение часа вдоволь накричались, они стали мягче
и начали допрос о Царе, Распутине и т.д. Я сказала им, что настолько измучена, что не в состоянии больше говорить. Тут они стали извиняться, «что долго держали», и
приказали идти обратно в камеру. Вернувшись, я упала
на грязную кровать; допрос продолжался три часа. Кто-то
из арестованных принес мне немного воды и хлеба. Прошел мучительный час. Снова показался солдат и крикнул:
«Танеева! С вещами на свободу!». Не помня себя, вскочила, взяла свой узел на спину и стала спускаться по лестнице. Вышла на улицу, но от слабости и голода не могла
идти. Остановилась, опираясь об стену дома. Какая-то добрая женщина взяла меня под руку и довела до извозчика.
За 50 рублей довез он меня на Фурштатскую. Сколько радости и слез!
Дома меня ожидала неприятность: сестра милосердия, которую я знала с 1905 года, которая служила у меня в лазарете и после моих заключений поселилась со мной и моей
матерью, украла все мои оставшиеся золотые вещи. Жаловаться на нее нельзя было: я уже побывала в тюрьме после
подобного случая со служащим в моем лазарете. Вероятно, все это ею было учтено, так как она почти не скрывала, что обобрала меня. Придя в гостиную, потребовала, чтобы
Берчик при ней снял наш ковер, так как он «ей был нужен». Мать пробовала сопротивляться, сказав ей: «Екатерина Васильевна, что вы делаете? Ведь мы замерзнем
Четвертый арест 257
зимой!». «Мне тоже холодно», — ответила она и приказала
двум типам, пришедшим с нею, не только увезти ковер, но и мебель «по ее выбору». Все это нагрузила на воз и
отбыла. Но это последнее случилось позже; несколько месяцев она жила у нас, обирая ежедневно наше последнее
имущество. Таковы стали нравы в нашей бедной Родине.
Зиму 1919 года провели тихо. Но я очень нервничала:
успокоение находила только в храмах. Ходила часто в Лавру, на могилу отца: постоянно бывала на Карповке у о. Иоанна.