Страница 58 из 170
вместе. Храни Тебя Господь.
Твой А.
Тобольск. 22 января 1918 года.
Дорогая моя, милая Аня.
Радуемся опять иметь от Тебя известия и что Ты наши
вещи получила. Сегодня 29 градусов мороза и сильный ветер и
солнце. Гуляли — ходил на лыжах по Двору. Вчера играл с Татьяной и Жиликом французскую пьесу. Все готовят еще другие
Третий арест 249
комедии. Есть у нас хороших несколько солдат, с ними я играю
в караульном помещении в шашки. Коля Д. бывает по праздникам у меня. Нагорный спит со мною. Седнев, Волков, Трупп
и Чемодуров с нами. Пора идти к завтраку. Целую и давлю.
Храни тебя Господь.
А.
XXI
В конце лета 1918 года жизнь в России приняла
хаотический характер: несмотря на то, что лавки
были закрыты, можно было покупать кое-какую провизию
на рынках. Цены были уже тогда непомерно высокие. Фунт
хлеба стоил несколько сот рублей и масло несколько тысяч. Ни чая, ни кофе нельзя было достать, сушили брусничные и другие листья, а вместо кофе жарили овес или
рожь. Большевики запретили ввоз провизии в Петроград, солдаты караулили на всех железнодорожных станциях и
отнимали все, что привозили. Рынки подвергались разгромам и обыскам; арестовывали продающих и покупающих, но тайная продажа продуктов все же продолжалась, и за деньги
и на обмен вещей можно было не голодать. Многие жили
тем, что продавали оставшиеся драгоценности, меха, картины разным скупщикам — евреям, аферистам, которые
пользовались случаем, приобретая драгоценные вещи за незначительные суммы. Вспоминаю тяжелый день, когда у меня
осталось в кармане всего 5 копеек; я сидела в Таврическом
саду на скамейке и плакала. Когда вернулась домой, моя
мать, которая все лето лежала больная в постели, сказала
мне, что только что был один знакомый и принес нам
20 тысяч рублей, узнав о нашей бедности. После этого он
исчез, и мы никогда не узнали, что с ним стало. Благодаря
его помощи мне удалось послать Царской семье необходимые вещи и одежду. Большевики закрыли мой лазарет, но
мне приходилось платить жалование конторщику, старшей
сестре и т.д., а также оставался инвентарь, хотя большую
часть раскрали служащие; осталась корова и две лошади.
250 А А Танеева (Вырубова), СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
Когда заведующий лазаретом отказался приехать из Москвы помочь мне ликвидировать, я обратилась к присяжному
поверенному с просьбой помочь мне окончательно развязаться с этим делом. Последний открыл мне глаза на всевозможные злоупотребления писаря и старшей сестры.
Когда же мы призвали его для объяснения, он сказал, что
никаких объяснений он давать не намерен, что оставшееся
имущество и корова принадлежат ему. Когда я стала возражать, прося его отдать корову, так как моя мать, будучи
тяжело больной, нуждалась в молоке, он только смеялся и
затем написал на меня донос в «Че-Ка». 7-го октября ночью мать и я были разбужены сильными звонками и стуком
в дверь, и к нам ввалились человек 8 вооруженных солдат
с Гороховой, чтобы произвести обыск, а также арестовать
меня и сестру милосердия. Все, что им бросалось в глаза, они взяли у нас, между прочим два письма Государя к моему отцу, одно из них — где он пишет о причинах, побудивших его стать во главе армии. Бедная мать стояла перед
ними, обливаясь слезами, умоляя меня не увозить, но они
грубо потребовали, чтобы я скорее простилась. Господь знает, легко ли было это прощание, но Он не оставлял нас, давая силу и спокойствие. Нас повели вниз, где стоял грузовой автомобиль; я села с шофером, было страшно холодно, небо ясное, усеянное звездами; ехали мы быстро по пустым улицам и минут через десять приехали на Гороховую, прошли мимо сонного караула и очутились в канцелярии.
Заспанный грубый комендант записал нас и велел провести
в женскую камеру. В двух грязных комнатах на кроватях, столах и на полу — по две и по три вповалку — лежали
грязные женщины: тут были дамы, бабы в платках и даже
дети. Воздух спертый, ужасный; солдат сидел у двери; сестра милосердия и я сели на единственную свободную кровать и кое-как дожили до утра. Когда стало рассветать, арестованные стали подыматься; солдат с ружьем водил партиями в грязную уборную. Тут же под краном умывали лицо.
Старостой арестованных женщин была выбрана та, которая
дольше всех находилась в «ЧеКа»: таковая была рыженькая
Выборгская тюрьма 251
барышня Шульгина (впоследствии ее расстреляли). Подойдя ко мне, она советовала мне написать прошенье об ускорении моего дела и допроса старшему комиссару. Господин этот, на вид еврей с огромной шевелюрой, вызвал
меня и сказал, чтобы я успокоилась, что он уверен, что
скоро нас выпустят. Солдаты из караула с нами разговаривали, некоторые предлагали за вознаграждение сходить
к матери. Тогда я писала коротенькие письма на клочке
бумаги и по дороге в уборную передавала им. Мама ответила, что делает все возможное для освобождения, что
доктор Манухин тоже везде хлопочет. Большевики ценили его знанье и доверяли ему быть врачом в тюрьмах.
На Гороховой состоял врачом молодой фельдшер, который также относился хорошо к нам, заключенным, и из всех
окружавших имел самый добродушный вид. От него я
узнала о хлопотах Манухина. Мы провели пять дней в этой
кошмарной обстановке, где нас кормили, как зверей.
Два раза в день приносили большую общую миску с супом
(вода с зеленью) и по маленькому кусочку хлеба. Некоторые арестованные получали пищу из дому и тогда делились. Вспоминаю одну красивую женщину полусвета —
она одевалась в тюрьме в сквозные платья, душилась, красилась, но была очень добрая и щедро делилась всем, что ей присылали. Была она арестована за то, что помогла бежать своему другу — «белому» офицеру, и была в «восторге», что страдает за него.
Не зная, в чем меня обвиняют, жила с часу на час
в постоянном страхе, как и все, впрочем. Грязь и духота.
Солдаты при смене караула приходили считать арестованных, выкрикивая фамилии. Если кого вызывали на допрос
или уводили куда-то — и те исчезали, или освобождали.
Приходили новые арестованные, на которых все набрасывались с вопросами. Кто лежал, кто разговаривал, но больше всего плакали, ожидая своей участи. Окна выходили
на грязный двор, где ночь и день шумели автомобили. Ночью в особенности «кипела деятельность», то и дело привозили арестованных и с автомобилей выгружали сундуки и
252 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
ящики с отобранными вещами во время обысков: тут были
одежда, белье, серебро, драгоценности — казалось, мы находились в стане разбойников! Как-то раз нас всех послали
на работу связывать пачками бумаги и книги из архива
бывшего градоначальства; под наблюдением вооруженных
солдат мы связывали пыльные бумаги на полу и были
рады этому развлечению. Часто ночью, когда, усталые, мы
засыпали, нас будил электрический свет, и солдаты вызывали кого-нибудь из женщин: испуганная, она вставала, собирая свой скарб, — одни возвращались, другие исчезали... и никто не знал, что каждого ожидает. Сестру милосердия вызвали на допрос: вернулась она радостная и сказала, что ее выпускают и меня тоже вскоре после нее. Но я
недоверчиво отнеслась к этому известию. Часа через два
вошли два солдата и, выкрикнув мою фамилию, добавили:
«В Выборгскую тюрьму». Я была огорошена, просила
солдата показать ордер, но он грубо велел торопиться.
Арестованные участливо меня окружили; бедная Шульгина, помню, меня крестила. Меня повели вниз на улицу.
У меня было еще немного денег, и я попросила солдата
взять извозчика и по дороге разрешить мне повидать мою
мать. Уже был вечер, трамваи не ходили, шел дождь. Мы
наняли извозчика за 60 рублей в Выборгскую тюрьму; отдала все оставшиеся деньги солдату, и он согласился остановиться около нашего дома, но требовал, чтобы я отдала
ему кольцо, которое мне все же удалось сохранить. Темнело, верх коляски был поднят. Подъехав к дому, мы зашли
на двор, и я послала дворника наверх. Бедная мама спустилась бегом все шесть этажей, за ней бежал верный Берчик. Солдат волновался и торопил, мы обнялись и расстались.., сказав друг другу несколько слов. Она уверяла, что
в Выборгской тюрьме мне безопаснее, чем на Гороховой, и
что она и доктор хлопочут. В канцелярии Выборгской
тюрьмы нас встретила хорошенькая белокурая барышня;
она обещала помочь меня устроить в тюремную больницу, так как хорошо знала начальника тюрьмы и видела мое болезненное состояние. В первые дни февральской революции, В тюремной больнице 253
когда народ открыл двери тюрем и выпустил всех заключенных, каторжанки защищали своих надзирательниц