Страница 45 из 68
; и слова Исаака Сирина; “Омочи ланиты твои плачем очию твоею, да почиет на тебе Святый Дух и омыет тя от скверны злобы твоея. Умилостиви Господа твоего слезами, да приидет к тебе (Сл.68)... У кого текут слезы умиления, у того сердце озаряется лучами Солнца правды – Христа Бога”.
Но в таком случае как же примирить с этим покаянным настроением светившую радость в о.Серафиме и его постоянно радостные приветствия приходившим: “радость моя”, “сокровище мое” и пр.?
И подобает нам остановиться на этом с особенным вниманием. И вот почему.
В умах и на языках многих установилось одно неправильное воззрение на лик преподобного Серафима; а от этого стало переноситься такое же одностороннее истолкование и на все христианство; говорят, у преподобного Серафима лицо будто бы не такое, как у других православных святых. У тех оно более суровое, покаянное, аскетическое, печальное, а у батюшки – отрадное, ободряющее, светлое, радостное, едва не говорят – веселое...
А потом, не пройдя покаянного пути, начинают жить “радостию” и сами... И падают.
В такое, довольно распространенное среди интеллигентных христиан воззрение необходимо ввести самую серьезную поправку: это – не так. Если и в самом деле и путь, и лик о.Серафима не таковы, как у других православных святых, то одно это должно уже заставить нас, верных православию, задуматься и даже отнестись с недоверием: правилен ли тогда путь самого святого?
Но так как в этом ни у кого нет сомнений, то нужно усомниться в правоте оценки наших современников. Для спасения грешного мира нет иного пути, как покаяние и подвиг борьбы. Это – неизбежный закон для всех христиан. Проходил его и сам о.Серафим, стоит лишь вспомнить 1000-дневное стояние его на камне с непрекращавшимся покаянным воплем: “Боже, будь милостив ко мне, грешнику...
” Но если бы он сам и шел более светлым путем, более легким путем (внутренняя жизнь всех святых от нас, собственно, скрыта); приходившие-то к нему были ведь такими же людьми, со всеми их немощами, как и всегда, начиная от дней Иоанна Крестителя и доныне, когда, по словам Самой Истины, Царствие Небесное силою берется, и лишь употребляющие усилие восхищают его (Мф.11,12).
А если так, то они-то нуждались уже в обычном для всех покаянном пути. И не мог же батюшка наставлять их не “тесными вратами” идти, а ублажать соблазном “широкого и пространного”, легкого и веселого пути, “ведущего в погибель”, и которым – увы – и без того “многие идут” из нас (Мф.7,13). И при внимательном проникновении в Житие святого совершенно нетрудно увидеть, что сам он прошел такой тяжкий и крестный путь, что нередко с трудом пишешь, читаешь или слушаешь о его подвигах.
Да и много ли мы, собственно, знаем о них?
Малую каплю. Прочитать только одно искушение Мотовилова об адских муках (см. ранее) – жутко станет. А преподобный Серафим-то сам вынес жестокую борьбу с темными силами. А искушения... А люди... А невероятные постнические подвиги и изнурения...
Пройдя такой крестный путь, преподобный подвижник еще на земле достиг того богоподобного блаженного состояния, какое уготовано благословенным от Отца в Царствии Небесном. И хотя он, как чистый душою, вообще не унывал никогда, и как хранивший незапятнанною благодать крещения, имел в себе всегда мир, но не нужно забывать и того, что полной радости пламенный Серафим достиг уже к концу подвига.
А сколько времени и трудов он положил до этого в монастыре, пустыньке, молчании, затворе: один Бог лишь ведает то...
Но когда христианин достигает уже высоты богоподобия, тогда он изливает радость свою, подобно солнышку, на всех без различия: и хороших и злых, и на праведных и на грешников (Мф.5,45). И этим, может быть, объясняется, между прочим, и его любезное отношение к послушнику Ивану Тихонову, который потом много горя причинил его сиротам; а преподобный видел душу его давно.
Кроме того, всякий знает, что истинная радость есть плод и спутник креста. И в покаянии мы всегда чувствуем благодатное утешение. Без него же – умирание, обман.
Но в особенности нужно принять во внимание благую цель, ради которой батюшка так радостно принимал своих посетителей; ведь притекали-то все больше люди со скорбями, в малодушии, больные душой, а то и телом, часто – грешные. И все они нуждались в слове утешения, ободрения, ласки, мира, радости. Горя-то у всех своего было достаточно: не хватало только тепла Божия.
Вот его и разливал вокруг себя облагодатствованный Утешителем угодник Божий.
И особенно это нужно бывает в начале духовной жизни или тем паче для немощных грешников, чтобы вызвать в них горение к добру. Когда же они укрепятся, их можно бывает питать и твердою пищей сокрушения и плача. Впрочем, и самая праздничная радость, получаемая от праведного Серафима, обычно бывала и началом, и источником последующих спасительных подвигов покаянной жизни, желания исправиться, измениться, загладить прежние грехи, возродиться в Духе Святом.
Сколько мы видели примеров, как от кельи или пустыньки “убогого” Серафима люди уходили в слезах и рыданиях! Сколько исповедей, самых глубинных, слышали стены Серафимовы!
И большею частью к этому располагала радостно кроткая любовь христоподобного “батюшки”. Не напрасно он даже будущему наместнику Троице-Сергиевой Лавры и сотруднику строгого Московского Митрополита Филарета, о.Антонию, дает такую заповедь на прощание: “...покоряться во всем воле Господней, быти прилежну к молитве, строго исполнять свои обязанности, быть милостивым и снисходительным к братии; матерью будь, – говорил, – а не отцом к братии; и вообще ко всем быть милостивым и по себе смиренным.
Смирение и осторожность жизни есть красота добродетелей”.
“Матерью, а не отцом будь...” Вот он сам и был такою нежною матерью. Особенно для “своих сироточек” Дивеевских. “Я ведь вас духом породил”, – говаривал он не раз им. И нужно видеть, как эта радостная любовь возрождала их! Приведу один умилительный случай и этим наглядным примером закончу наставления батюшки о спасении и монахов, и мирян. И хотя пример из монашеской жизни, но душа-то у всех одна.
– Раз стала я жаловаться сама на себя, – рассказывает одна из более близких батюшке сестер дивеевских Ксения Васильевна, – на мой горячий, вспыльчивый характер; а батюшка и говорит: “Ах, что ты, что ты говоришь, матушка? У тебя самый распрекрасный, тихий характер, матушка; самый прекрасный, смирный, кроткий характер!” Говорит-то он это с таким ясным видом и так-то смиренно, что мне это его слово: тихий-то да кроткий – пуще всякой брани было; и стыдно мне стало так, что не знала, куда бы деваться.
И стала я смирять свою горячность-то все понемногу. А я всегда эдакая суровая, серьезная была... Батюшка запрещал мне быть слишком строгою с молодыми; напротив, еще приказывал бодрить их. Не дозволяя сквернословие или что-либо дурное, он никогда никому не запрещал веселости. Вот, бывало, спросит:
– Что, матушка, ты с сестрами-то завтракаешь, когда они кушают?
– Нет, батюшка, – скажешь.
– Что же так, матушка? Нет, ты, радость моя, не хочется кушать – не кушай, а садись всегда за стол с ними, они, знаешь, придут усталые, унылые; а как увидят, что ты сама села и ласкова и весела с ними, и духом бодра, ну и они приободрятся и возвеселятся, и покушают-то более, с велиею радостью. Ведь веселость-то не грех, матушка: она отгоняет усталость, а от усталости ведь уныние бывает.
И хуже его нет: оно все приводит с собою. Сказать слово ласковое, приветливое да веселое, чтобы у всех пред лицом Господа дух всегда весел был, а не уныл – вовсе не грешно, матушка.
Глава XIV. Предивный чудотворец
Радуйся, преподобный Серафиме, Саровский Чудотворче!” – так поет теперь Церковь в акафисте Святому угоднику Божию.
Никто не знает и не узнает, сколько дивного совершил Бог чрез Своего “грешного раба”, “убогого Серафима”!
– Я, грешный Серафим, так и думаю, что я – грешный раб Божий; и что мне повелевает Господь, как рабу Своему, то я и передаю требующему полезного. Как железо ковачу, так я предал себя и свою волю Господу Богу; как Ему угодно, так я и действую, – так говорил преподобный Высокогорскому строителю Антонию в объяснение своей прозорливости.