Страница 10 из 12
Любовь Божия, следовательно, - не холодный расчет и не сознание долга, а стремление души к союзу с Богом, стремление, выходящее из самой сущности ее и укрепляемое сознанием взаимной и незаслуженной любви Божией. Этим-то свойством истинной любви и объясняется постоянно встречающееся в Священном Писании и отеческой литературе, на взгляд ветхого человека пожалуй даже несколько соблазнительное сопоставление или сравнение любви к Богу и общения с Ним с любовью матери к детям и наоборот, и особенно с любовию и общением плотскими. "Блажен, - говорит преподобный Иоанн Лествичник, - кто приобрел такую же любовь к Богу, какую восторженный любитель имеет к своей возлюбленной. Кто истинно любит, тот непрестанно воображает лице любимого и с удовольствием объемлет его внутренне. Таковый не может даже и во сне успокоиться от сильного желания, но и в это время занят мыслию о любимом. Так бывает в природе телесной; так бывает и в природе бесплотной. Некий, уязвленный любовию, сказал о себе (чему удивляюсь): аз сплю по требованию природы, а сердце мое бдит (Песн.5:2) по обилию любви [...] Елень - душа желает и скончавается (Пс.83:2) огнем любви ко Господу, как бы пораженная ядоносною стрелою".
Вспомним книгу Песнь Песней, книгу пророка Осии и пр. и пр., - и все это вариации на ту же тему: любовь Божия должна достигать силы и свойства любви плотской.
Такая-то любовь к Богу и составляет сущность вечной жизни со стороны материальной; в этой-то любви и заключается подобие человека Богу, Который есть Любовь по существу.
Любовь из расчета, по желанию своей пользы или из сознания долга, никогда не может быть названа таким подобием по одному тому, что она есть нечто навязанное совне и не самопричинное, - только любовь как чувство, возникающее внутри человека, хотя и по поводу любви Божией, может быть истинным подобием любви самосущей. До тех пор, как мы отличаем себя от Бога, пока заповедь о любви остается для нас заповедью, а не отзвуком, не формулой наших сердечных желаний, до тех пор мы еще не причастны вечной жизни. Да это и понятно: мы тогда полагаем свое высшее благо все еще в себе, а не в Боге, - мы ищем Богообщения все еще для какого-то особого нашего счастия, для удовольствия, которое, как нам кажется, только сопровождает Богообщение, а не составляет лишь обратную сторону его. Блаженство Богообщения, следовательно, как блаженство любви, непонятно, а без этого непонятна и вечная жизнь.
Вот почему апостол Павел и настаивал на необходимости иметь именно любовь, а не дела любви, чтобы получить жизнь вечную. Если, - говорит он, - я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение (высшая степень жертвы), а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Дела любви, до самопожертвования включительно, могут, конечно, быть принудительными, совершаться с мучением и насилием над собой, - любить же насильно никого не заставишь, в том числе и себя, как говорит святитель Василий Великий: "невозможно отвне научиться любви Божией"; любовь, следовательно, необходимо должна быть помимовольным чувством, чтобы достичь ей того совершенства, которое делает ее основанием и содержанием вечной жизни. Этим, конечно, мы не отрицаем того факта, что для эмпирического человека, живущего в грехе, в эгоизме, любовь к Богу является чем-то сверхъестественным, почти недостижимым и достигаемым только при помощи благодати Божией и путем мучительнейших усилий над собой, путем креста. Мы говорим только о том, в чем совершенство и истинные качества христианской любви.
Любовь бесконечно усовершается
Итак, чтобы быть содержанием и сущностью вечной жизни, любовь к Богу должна быть не заповедью, а упоением души, должна быть неотвратимым, охватывающим всего человека стремлением его к Богу, восторгом пред Ним до самозабвения. Понимаемая в таком смысле, любовь и объяснит нам тот бесконечный нравственный прогресс, то вечное стремление к идеалу, в чем мы положили блаженство вечной жизни. Этот нравственный прогресс после всего сказанного будет состоять в следующем. После того как человек, естественно любящий Бога, пожертвует всем остальным ради Бога и этим укрепит свою любовь и возведет ее на степень сознательного состояния, - дальнейшая жизнь его будет состоять в постепенном усовершении этой своей любви, в возвышении ее и уподоблении Любви Божественной, безусловно бескорыстной и всесовершенной, которая и послужила прототипом человеческой любви.
Понятно после этого, почему любовь называется у Иоанна Лествичника "вечным преспеянием", почему она, по Апостолу, николиже отпадает (1Кор.13:8). Даже наша человеческая плотская любовь не знает, как говорится, сытости; тем более никогда не может найти конца любовь к Богу, потому что и самый предмет ее бесконечен, неисчерпаем. Чем более человек будет приближаться к нему, тем более этот последний будет привлекать его, тем более будет являться достойным его любви. Всегда, следовательно, у человека останется возможность подниматься еще выше, полюбить Бога еще больше и через это уподобиться Ему еще ближе, отсюда опять полюбить Его и т.д., и т.д. в бесконечность.
Возрастание любви не знает пределов. "Любовь, - говорит преподобный Иоанн Лествичник, - есть огненный источник: в какой мере источает питие, в такой же мере распаляет жаждущего". Но это постоянное стремление все вперед и вперед, без возможности когда-нибудь в совершенстве постичь идеи, не будет и страданием, даже более: в самом этом бесконечном усовершении любви и заключается вечное блаженство. Вечное стремление к высшему благу сопровождалось бы вечной неудовлетворенностию только тогда, когда благо это представлялось бы нам эвдемонистическим, когда человек искал бы "своих си". Но идеал наш есть Любовь, которая "своих си" не ищет, которая свое блаженство полагает не в себе самой, а в возможности быть с любимым и жертвовать для него собой. Каждый шаг вперед в этом постепенном усовершении любви будет открывать человеку не непостижимость идеала, а только ту простую истину, что он еще мало любит Бога, что Его нужно любить еще более, а этим, следовательно, открывается только возможность еще более блаженствовать, чем прежде. "Божия любовь, - говорит святитель Тихон Задонский, - без радости быть не может. И сколько раз человек чувствует в сердце своем сладость любве Божией, столько раз радуется о Бозе. Любовь бо яко пресладкая добродетель без радости ощущаться не может.
Якоже мед услаждает гортань нашу, когда вкушаем его, тако увеселяет сердце наше любовь Божия, когда вкушаем и видим, яко благ Господь" (Т.V,216).
Эту мысль мы и выражали в свое время, говоря, что бесконечный нравственный прогресс будет сопровождаться восприятием все новых и новых благ. Итак любовь к Богу как всепроникающее чувство, как никогда неутолимая жажда, - вот та сила, которая приобщает человека к жизни самосущей, дарует ему бессмертие, служа в тоже время для него источником бесконечного блаженства в жизни вечной.
Любовь и троичность Божества
На этом и можно было бы окончить наше рассуждение о существе вечной жизни, если бы эта последняя появилась в мир только с появлением человека и была бы только уделом одной человеческой личности. Но Бог есть любовь не потому одному, что Он возлюбил человека и все Свое творение и не потому, что Он вступает в союз любви со всяким разумно-нравственным существом, - такая любовь слишком ограниченна и слишком условна и временна, чтобы быть признаком и основным свойством Существа вечного и безусловного. Любовь Божия не может быть обусловлена бытием человека и тварей, потому что иначе она была бы только вечной потенцией, которая вечно искала бы своего осуществления и только с появлением конечного бытия нашла его, - а в таком случае Бог не был бы и безусловным Существом. Чтобы быть таким, Он должен быть Любовью от вечности действенною, а не потенциальною, - Любовью от вечности действующею, а не желающею только действовать, но до времени не находящею себе объекта.
Бог поэтому Сам по Себе внутри Своего Существа есть Любовь, потому что Он любит Самого Себя. Но эта любовь не может быть тем неподвижным, эгоистическим самодовлением, услаждением собственными совершенствами, каким она может представляться и действительно представляется в системах "строгого" монотеизма (например, в магометанстве, ложном иудействе, в деизме и проч.); нравственный результат таких религий - в фарисействе, в самоправедности, метафизическая же нелепость - в невозможности объяснить появление мира. Любовь Божия не может быть таким самодовлением, потому что Бог есть Троица, и поэтому Любовь эта является реальным, живым взаимообщением Трех Лиц, от вечности единых по существу и от вечности самостоятельных, не сводимых одно на другое. Каждое Лицо необходимо отличает Себя от двух остальных и в тоже время необходимо признает Их неотделимою частию Своего собственного существа. Каждое из Них не имеет Своей воли, Своей славы, Своей силы, для каждого из Них это воля, слава и сила двух остальных Лиц.