В.В. Розанов

Дело в том, что, входя в семью, построенную на "долге", ведь я нисколько не знаю, насколько в ней долг выдержан. Terra incognita! И я присматриваюсь, как Колумб в Америке, "где и что плохо лежит". Где "долг", там могут быть и непременно есть все степени начинающейся измены ему, тогда как где "любовь" там уже не может быть измены любимому (ведь изменяют без любви, в безлюбовной семье). Татьяна не изменит, но, может быть, Ольга изменит; а впрочем, мне все равно, я ищу не непременно Татьяну или Ольгу, а вообще женщину. И вообще женщину, способную изменить, я нахожу в европейской семье, построенной по "долгу", а не на "любви". "Э, сударушки, кто то из вас слабнет в долге; не вижу, а носом слышу, да и умом a priori знаю, ибо где же есть гвардия из ста тысяч героев. А я охотник, с тенором, молодостью и богатством". Ну вот вы тут и читайте мораль.

II

Ясно, что не в ней дело, а в том, что почва под семьею зыбка; в безнадежности ее стропил; в том, что я и каждый, наверно, a priori знаем, что в европейской семье можно "охотиться". Тоже и за мужьями охотятся подруги жен, не слабеет ли кто из них в "долге". И только где долг совпадает с любовью или, устраняя фразы, где закон и нравы признают любовь и семья построена от фундамента до вершины на любви "охота" прекращается. До сих пор и всегда психология европейской семьи была психология начинающегося похищения, расхищения; особенная психология жадности пришельцев ("гости", "друзья", "знакомые") и... скуки матросов корабля по берегу. "Берег! берег!" "Любовник! любовник!" Да, скучно на корабле, берег шире; на корабле все "долг", "служба", а берег широкое поле, с рощами, гостиницами, лакомыми приманками. Кто о нем не мечтает? Т.е. кто в европейской семье не мечтает о флирте, о флирте на вершок, о флирте на аршин, о флирте на версту! Собственно, что не пошатнулось в европейской семье нисколько? Только правильность, незыблемость и абсолютный авторитет венчания. Это точь в точь сейчас, как при Ярославе Мудром; но под венчанием пошатнулась семья, она разбежалась, наконец, она сделалась грязна, сальна. Я и говорю, как мыслитель, как пурист: "Да перенесите, гг.

законодатели и моралисты, эту абсолютность с обряда на факт и вы получите семью крепкую, как до сих пор было и остается крепко венчание. Переложите абсолютность, святость и авторитет с формы на содержание, со скорлупы на зерно, с переплета на книгу: и вместо золоченых переплетов, объемлющих пустую бумагу или неприличный роман, вы получите плохонький переплет, обнимающий бесценную книгу, святую книгу возможной европейской семьи!" В этом весь узел вопроса. Ведь теперь как рассуждают? "Ради Бога, не начните жить без венчания, уж как нибудь, но его добудьте. Повенчано и кончено, и все хорошо". И безмолвное к этому добавление, но непременно из него вытекающее: "Как это соблюли в остальном как хотите: хоть живите на разных половинах одной квартиры, хоть совсем по разным квартирам, хоть даже в разных городах и государствах; пожалуй ссорьтесь, изменяйте один другому. Пьянствовать? и выпить можете, человек слаб, а жена стерпит. Жена наряды любит? со скуки, как вы водку? и наряды ей дайте; жену надо побаловать, мы все слабы". Кто оспорит, что так абсолютно и движется все по абсолютному закону. И вот меня, любителя жизни и практики, обуяла жажда этой абсолютности для жизни, и, как маленький Колумб, я в мыслях порешил перевернуть загадочное яйцо семейного вопроса: "Абсолютное семья; там как угодно с золочеными скорлупами, но чтобы было здорово и вкусно самое зерно.

Живите согласно, при одном ложе и за одним столом; непременно чтобы были дети, и непременно фактическое супружество; ни соринки, ни грязинки, никогда разлуки , ни в чем размолвки. Одно тело и одна душа; и общая кровь в жилах, как и одна мысль в мозгу. Это все абсолютно! а остальное прочее как угодно!" Если таково станет требование от зерна, то, очевидно, абсолютность скорлупы должна податься и гнилая пыль, сгнившая и пахучая пыль худого греха, не должна прикрываться золоченою скорлупою. Здоровая обыкновенная скорлупа на здоровом орехе, и никакого подлога, никакого несоответствия зерна и скорлупы. Тогда я знаю, что раскусываю. Входя в семью, я знаю, что вхожу в здоровую семью, на протяжении всей Европы; и у меня не создается психологии охотника в лесу. Это то и важно. И теперь есть чудные семьи, но я не знаю, которые, и не уверен, не суть ли чудные семьи "истощающиеся в терпении" семьи, где, следовательно, можно начать охоту. Таково положение дел в стране, в веках, в цивилизации.

III

Тут и полег гений Моисеева "разводного письма", секрет его бытового действия, его психологии. Секрет этот, пожалуй, мне объяснился лет 14 назад, в первый мой приезд в Петербург: остановился я в гостинице, поблизости Аничкова моста, и готовит мне комнату молодая и миловидная женщина, оказалось, в конце разговора чухонка. Запомнил это потому что я первый раз в жизни "чухонку" видел. Тогда, как и сейчас, прислугу или извозчика я всегда спрашивал: "Женат или замужем? есть дети или нет? и все ли здоровы?" Такая разговорная привычка у меня, специально направленная не к душе спасительному, а к телесно спасительному. "И замужем и не замужем", ответила мне миловидная женщина. Я впал в сердобольный тон, догадавшись, что она "так" живет, но она мне гордо ответила (как и вообще была горда и как то счастлива с виду): "Он и хотел бы жениться, да я не иду". На крайнее мое изумление (замужество почет) она проникновенно сказала (только баба и может об этом догадаться): "Что мне обещает замужество? Теперь он меня бережет, за мной ухаживает, слова грубого мне не скажет. Я ему дорога и нужна; ничего в смысле денег не стою и хороша. И он мне дорог потому что ласков, потому что мил. А выйду замуж и... может быть, рука его на меня подымется". Я поразился. Но ведь это так!!! Любящая женщина, конечно, есть сокровище, но его надо сберечь.

Абсолютность, перенесенная на обряд, и есть принцип: "Не надо беречь, все равно в кармане". Снятие абсолютности с обряда и перенесение ее на семью есть в то же время сущность Моисеева "разводного письма", которая заключается в уничтожении этого главного яда семьи, теперешней самодеянности, теперешней "законной" самоуверенности: "Какой я ни подлец, а муж, и ты ноги мои мой да воду эту пей", или, с другой стороны: "Говоришь, спина ломится от труда, ничего, ведь я законная жена: мне нужно шляпку в восемнадцать рублей, потому что мой любовник любит шляпки не ниже восемнадцати рублей, а ты потрудись и заработай". Вот вы так связанным в законе людям и читайте мораль:

Кот Васька плут!

Кот Васька вор!!

Боже, до чего глупы, до чего горько глупы эти сетования!! Как мудрей моя чухонка в номерах! "Я дорога ему". Да, конечно, так, какая же жена не дорога, на самую прозаическую оценку, по самому простому счету. Очевидно, есть что то специально гибельное в условиях нашей семьи, какой то arsenicum, мышьяк, в нее впрыснутый, что дорогое может превращаться в недорогое. Глупые уверяют: "Это от того, что надоедает человек человеку". Как бы не так! А я скажу: "Дорогое должно бы становиться с годами дороже, потому что с каждым днем крепнет привычка". Почему же старые бриллианты, картины и статуи, долженствовавшие бы "приесться глазу", не продают, не "спускают за бесценок, чтобы обменять на новенькое", а болезненно хранят и в старости любуются ими больше, чем в молодости. "Перемен" в библиотеках и коллекциях не любят. Так то вещи: какова же привычка к человеку . И когда его хотят сменить значит и с самого начала "прилепления" ("два в плоть едину") не было, а было простая лежалостъ рядом, механика соседства без тайны взаимоврастания. Французы давно заметили пошлым, но наблюдательным взглядом: "Le manage est le tombeau de l'amour" (Брак могила любви (фр.)). Они указывают прямо линию, момент, откуда начинается охлаждение. С венчания! т.е. с нерасторжимости!!

Теперь я обращу внимание наших русских наблюдателей: до какой степени ненасытно длятся и никогда почти не ломаются: 1) тайные связи уже замужних женщин, 2) нелегальная семья. У Гончарова в "Обрыве", у Достоевского в "Вечном муже" есть наблюдение над первыми; я наблюдал вторые, без единой грубости друг другу в течение долгих лет. Все этим и решается. "Mariage" потому есть "tombeau de l'amour", что это есть минута, черта, начиная от которой возможно свинство. Переступил и попал в хлев. Почему? Да потому, что все вдруг становится возможно! "Теперь я свинья о, советы то мне даны на праведную жизнь, но ведь то советы, и мне на них наплевать, а, по закону, какая бы я ни был свинья, все равно законный муж". Секрет прочности "связей" и "нелегальной семьи" и заключается в том, что принцип: "Живите согласно", есть в них не платоническое правило, а железный о, какой железный! закон: "Живешь согласно, не обижаешь, не бранишься о побоях я и думать не начинаю: и я твоя" (рассуждение чухонки). Муж (или "любовник") и живет "согласно", да и как же жить "не согласно", когда после первой же грубости не говоря о привычке и любви просто в физиологическом смысле придется обратиться, вместо чистой и прекрасной женщины, к "улице", "твари", проститутке. Вот отчего "любви" и "сожития" редко распадаются, а "браки" очень часто. Психология как 2x2 = 4 простая. Добавлю к ней еще одно тончайшее наблюдение.