В.В. Розанов

Да и нельзя не почувствовать, что, возьми он эту тему, он показался бы или приторен, или смешон, как печальный и мужественный автор настоящих статей, очень хорошо сознающий, что он давно стал приторен и противен великому множеству русских читателей, возясь с темой, ни для кого не интересной и всем практически постылой. Семья у нас явление или жестокое, или комическое, как и у католиков. Не семья у нас, а "семейка". Из семейных сцен в живописи я помню ярко только одну, виденную лет пять назад в Академии художеств: "Богатый жених".

Богатый жених лысый, во фраке и со звездой, худой, как тощая корова, приснившаяся фараону. Около него невеста, юная и заплаканная; поодаль ее бедные родители. Священник меняет кольца: "Обручается раб Божий Симеон рабе Божией Марии"... Что сюжет такой не случаен и не сатиричен, что он в духе и в нравах нашей жизни, можно судить из того, что не этот ли в сущности печальный и постыдный сюжет Пушкин в "Евгении Онегине" возвел в chef d'oeuvre (шедевр (фр.)) умиления и поэзии. Да, "Татьяны милый идеал" один из величайших ложных шагов на пути развития и строительства русской семьи. Взят момент, минута; взвился занавес и зрителям в бессмертных, но кратких (в этом все дело) строфах явлена необыкновенная красота, от которой замерли партер и ложи в восхищении. Но кто же "она"? Бесплодная жена, без надежд материнства; страстотерпица, "распявшая плоть свою" по старопечатной "Кормчей". Ох, уж эти кроткие книги, закапанные воском... Из под каждой восчинки слеза, а то и кровь точится... Оставим критику, но вот чего не может не подумать религиозный и социальный строитель: что ведь занавес, эффектно взвитый Пушкиным, упадет, что жизнь не картина, а путь; и какова то будет Татьяна не в картине, а в пути? Прошло пять лет, ну, десять, двадцать: Татьяна желчная старуха или угрюмая. Ей только и осталось, что сплетни и пенсия.

Ей ей, нельзя же о "могиле няни" вспоминать 40 лет; ей теперь 20, а проживет 60, и, следовательно, в замужестве или вдовой она проживет 40 лет, без детей и внуков, без всякой заботы и работы. О, кто знает жизнь знает, какие столбы "валятся". Читайте "Покаянный канон" Андрея Критского: подвижник церкви, с которым мы рядом все таки не поставим пушкинскую Татьяну, как она ни нравится нам, скорбит: "Увы мне, окаянная душа... вместо Евы чувственные мысленная мне бысть Ева, во плоти страстный помысл, показуяй сладкая, и вкушаяй присно горького напоения". Какой язык, какие слово обороты! Но у подвижника, запертого крепкими замками в сырой пещере или общежительном монастыре, только "мысленная Ева". Только ли это будет у "страстотерпицы" Татьяны, нисколько никакими замками не связанной, свободной и богатой, но уже старой и некрасивой, уже надорванной в терпении и у которой как бы вырвана тайна и глубина природы женской: "...в болезни будешь рождать детей". Увы, она бессильней все таки Андрея Критского, и вот в конечных путях своей биографии, не нарисованных Пушкиным, не даст ли она сюжетов, не только некрасивых, но сальных и позорных? Да, тут вечный шекспировский закон:

Когда ж предмет пойдет по направленью

Противному его предназначенью,

По существу добро он станет злом.

Провидение сильнее наших рассуждений. И идеал семьи может быть построен не на расчете личных сил человеческих, но на повиновении Богу. Я говорю, идеал Татьяны лжив и лукав, а в исторических путях нашей русской семьи он был и губителен. Ибо он построен, красиво и минутно, на предположении героических сил у отдельного существа, а не на том общем законе и инстинкте, что вот... "дети", "я бабушка", вот "мои заботы о замужестве дочери и мои вздыхания о ее болезни". Идеал Пушкина не органический и живой, а деланный, и даже только... паркетный:

К ней дамы подвигались ближе,

Старушки улыбались ей;

Мужчины кланялися ниже...

Да, хорошо гуляет Татьяна по паркету. Но детей нет; супружество прогорьклое, внуков не будет, и все в общем гибельнейшая иллюстрация нашей гибельной семьи. Вспоминаю я в параллель случай из моей жизни, грубый и простой случай, но неизгладимо врезавшийся мне в воображение. Служила у нас, лет семь назад, в дому служанка, некрасивая и немолодая, однако не старая и не безобразная. Мы заметили, что каждую ночь она прокрадывается в комнату нашей дочери и долго там зачем то оставалась. Это показалось нам подозрительно и тревожно. Мы проследили. Как все улягутся спать, она вставала с постели и проходила в комнату девочки, подростка лет 13, где обычно горела перед образами лампадка. При тусклом ее свете она садилась на табурет перед зеркалом и так неподвижно смотрелась на себя почти часы. Бедная, бедная... она искала чего нибудь занимательного в своем лице или фигуре, но все было безнадежно в смысле привлекательности. В поведении она была очень нервна, горда, безмолвна и трудолюбива. Еще не рассвело, бывало, а она уже двигается бесшумно по комнатам с уборкой. Чтобы не получить какого нибудь замечания, она, так сказать, шла впереди задач своей работы. Очень поздно мы узнали, что у ней уже было двое детей от безнадежного "жениха", как выражаются здесь в Петербурге. Их она держала в деревне, у семейного брата, выплачивая за каждого по 5 р. в месяц, и себе оставляла из жалованья два рубля.

Однажды ранней весной, в бурю и дождь, ей принес какой то мужик записочку. "Барыня, говорит она моей жене, я должна идти в деревню". "Как? куда? что? невозможно!" Время было и для нас трудное, шла, кажется, уборка белья. "Тогда пожалуйте расчет". Тут то из расспросов и оказалось, что у ней дети и что сейчас один трудно болен, о чем и извещала полученная ею записочка от брата. Конечно, она была немедленно отпущена. В невыразимую грязь она пустилась в далекую дорогу; и дня через два вернулась мокрая и холодная, "аки Иона из чрева китова". Раздулся какой то ручей по дороге, и она, переходя, искупалась в нем и, не обсушившись, все шла к ребенку. Великое значение имеет цепкость к жизни, и я думаю, цепкая жизнь, на "веки веков", каковая и нужна нации, зиждется и созиждется не на бесплодных Татьянах, а вот на таких обмокших и усталых, все "переступающих" ради детей, женщинах. Мы их лично корим, но национально от них пользуемся. Право, было бы глубоко страшно их национально погасить и рискнуть остаться при фарфоровой... Лизе Калитиной ("Дворянское гнездо") и Татьяне Лариной. Полная получилась бы картина национального вырождения.

Но как же устроить, урегулировать эту мощь и силу и хитрость и лукавство и бешенство рождения?! Очевидно, не погашая его, что привело бы к вырождению, но согласуясь с ним. Вспомним Бэкона и его афоризм: " Повелевать природою можно только повинуясь ей"...

Одна любовь укрощает страсти и преобращает могучего льва в послушного ягненка. Страсть (половая) есть сила, совершенно неодолимая, и только есть одна другая сила, которая с нею справляется: сила любви. Вспомним "Песнь песней":

Сильна, как смерть, любовь,

Страшна, как преисподня.

Не с такими силами справляться тощему закону и вялым общественным пожеланиям. Любовь разрывает их, как тигр ягненка, как лев толпу гиен, переступивших ему путь...

За любимого мужа жена пойдет в огонь, и за детей от любимого человека она переплывет реки и океаны; и за любимую жену опять же муж претерпит все унижения на службе, не устанет ни в какой работе, не оборвется в жилах. Да, так вот в чем идеал: в семье, где члены любили бы друг друга. Дайте мне только любящую семью, и я из этой ячейки построю вам вечное социальное здание. Построена ли наша и вообще европейская семья на любви? Увы, разберите примеры Калитиной и Татьяны, т. е. разберите самый идеал, зовущий нас, и вы увидите, что семья наша построена на другом принципе долга.

О, я не о высоте этого принципа говорю, не идеальность в нем оспариваю; я говорю о прочности. Ибо ведь мы не грезы строим, а жизнь: и тщетно пускать поезд на мост, построенный из приснившихся в сновидении матерьялов! "Мы должны", "я должен", "ты должна". Ну, хорошо, пять лет "я должен", десять лет "я должен"; все вспоминаю, или, пожалуй, Татьяна вспоминает о "могиле няни". "И на одиннадцатый год вспоминает?" "И на одиннадцатый"... "Фу, пропасть: да о чем вспоминает?" "Да вот о том, что могила и там няня. И плачет. Мало кушают и все плачут, о могиле и о няне". "Ну, ладно, мне некогда, пусть ее посмотрит лет еще через десять какой нибудь приват доцент, а я проедусь... нет ли у ней какого родства?" "Как же, сестричка Ольга, которая тоже плачет по Ленском выйдя замуж за поседелого предводителя дворянства". "Ну, вот я к ней". Теперь к идеям социального строительства я прибавляю точку зрения морального пуриста, и собственно последняя то точка зрения мне особенно и важна. В усадьбу к Ольге пусть приезжает юный родственник ее мужа, и читатель согласится со мною, что опять тут открывается уголок нравов общественных, о которых скорбят публицисты и ищут их причины, когда единственная причина скрывается в ложном нас манящем идеале и в надежности семейных стропил, построенных из "долга".