В.В. Розанов

В начале был Хаос , потом Земля широкогрудая...

Для всех навсегда непоколебимое седалище.

И Тартар явился мрачный в тайниках обширной земли.

Также Эрос, прекраснейший из бессмертных богов.

Разрешающий печали всех богов и всех людей,

Одолевающий в груди разум и благоразумный совет.

(Гезиод, "Теогония", стихи 116 122).

Вы видите, я посмеиваюсь и начинаю цитировать древних. Я буду цитировать древних так долго, если хотите целую тысячу лет, пока папа, в составе других символов своего разума и могущества, не обвешается как добрый отец детскими игрушками.

Нет, он этого не может, это перелом истории.

И я предвижу, что перелом, и давно подыскиваю еще папу... Почему им не стать Кириллову с его "всемирной гармонией"? Послушайте еще его диалог, ведь это в своем роде молитвы, и, если вы чутки к подробностям, вы заметите, что они мелькают все около какого то "еще солнца", "еще Бога", думаю, того солнца и того Бога, один луч коего проиграл в комнате Marie и Шатова и вдруг согрел их не земною не феноменальною "заповедною" любовью, а ноуменальною "рожденною" любовью. Да, есть сказанная любовь и есть рожденная любовь, и вот между ними то и начинается коллизия. Оставим папу с его "не могу" и вернемся к Кириллову, который "все может".

" Чей это давеча ребенок?

Старухина свекровь приехала, нет... сноха... все равно. Три дня. Лежит больная, с ребенком; по ночам кричит, очень, живот. Мать спит, а старуха приносит. Девочка.

Вы любите детей?

Люблю.

Стало быть, и жизнь любите?

Да, люблю и жизнь, а что?

Я о вашем решении умереть...

Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смерти нет совсем.

Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?

Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минуты, и время вдруг останавливается и будет вечно.

Вы надеетесь дойти до такой минуты?

Да.

Это вряд ли в наше время возможно... в Акопалипсисе ангел клянется, что времени больше не будет.

Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет , потому что не надо. Очень верная мысль.

Куда ж его спрячут?

Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.

Старые философские места, одни и те же с начала веков, с каким то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.

Одни и те же? Одни и те же с начала веков и никаких других никогда! подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключалась чуть не победа.

Вы кажется очень счастливы?

Да.

Но вы еще не так давно огорчались, сердились, порицали?

Гм... Я теперь не порицаю. Я еще тогда не знал, что счастлив. Видали вы лист, с дерева лист ?

Видал.

Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил. Ветром носило. Когда было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист зеленый, яркий, с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал...

Это что же лист , аллегория?

Н нет, зачем?.. Я не аллегорию, я просто лист, один лист. Лист хорош. Все хорошо.

Все?

Все. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это все, все! Кто узнает, тот сейчас станет счастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется. Все хорошо. Я вдруг открыл... Всем тем хорошо, кто знает, что все хорошо. Но пока они не знают, что им хорошо, то им будет не хорошо. Вот вся мысль, вся, больше нет никакой!

Когда же вы узнали, что вы так счастливы?

На прошлой неделе во вторник... нет в среду, потому что уже была среда. Ночью.

По какому же поводу?

Не помню, так; ходил по комнате... все равно. Я часы остановил; было тридцать семь минут третьего.

В эмблему того, что время должно остановиться?

Кириллов промолчал. "Они не хороши, начал он вдруг, потому что не знают, что они хороши. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого".

Вот вы узнали же, стало быть, вы хороши?

Я хорош.

С этим я, впрочем, согласен, нахмурился его собеседник.

Кто научит, что все хороши, тот мир закончит".

Оговоримся, опомнится: папа не закончил мир, и уже теперь видно, что он его и не кончит и что сам он лишь промежуточная идея, ибо именно... встретился пункт, которого он, аскет и монах, ни понять, ни объять, ни чистосердечно благословить не может. Взаимно отталкиваются: "Не могу! не могу!"

Но ведь крест все победил? Возьмите кусочек крестного дерева, наденьте на себя останки святых мощей и совершите акт, который сами же благословляете: зажжения новой жизни.

Не могу! Не могу!

Если не можете этого и есть Кто то, Кто все может и до всего коснется и объял этот "святой хаос", то Он и привлечет к себе не только всех, но и "всяческая во всем"...

Теперь, высказав свою мысль, будем далее цитировать:

" Кто учил, Того распяли, ответил задумчиво Кириллову собеседник.

Он придет, и имя Ему Человекобог.

Богочеловек?

Человекобог, в этом разница.

Уж не вы ли и лампадку зажигаете?

Да, это я зажег.

................................................................................

Сами то вы молитесь?

Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то, что ползет. Глаза его горели" ("Бесы", ibid., стр. 215 и след.).

"Паук" здесь это то же, что "во всякой мухе тайна" в диалоге, который выше привели мы. Как здесь, так и там начинается еще религия. Конечно, чрезвычайно грустно, что она возможна, но ведь потому и является мысль ее, тембр ее, звуки ее, что "папа" оказывается всего только вчерашним нигилистом, который по данному рассматриваемому пункту, т. е. относительно целой альфы мира, странным образом замешивается в толпу петербургских нигилистов и вторит им.

Я теперь к Виргинской, к бабке, тороплюсь, несколькими часами раньше извещает Шатов Кириллова. Виргинская это "стриженая акушерка".

Мерзавка, восклицает Кириллов, бывший тоже когда то среди нигилистов, но теперь ушедший от них в существенно новые гармонии.

О, да, Кириллов, да, но она лучше всех! О, да, все это будет без благоговения, без радости, брезгливо, с бранью, с богохульством при такой великой тайне появления нового существа!.. О, она уж теперь проклинает его" (ibid., стр. 520).

IV

Там, где есть новое умиление, и притом не только разнородное со вчерашним, но и такое, от коего вчерашнее умиление "брезгливо и богохульно отворачивается", очевидно, есть росток и нового Бого отношения, Бого связуемости, Бого взывания. Ибо где молитва, там вера, и если она не на "север, север, север", как была всегда, то будет на "юг, юг и юг", где никогда не была. Теизм раскалывается.

Прежний теизм падал лучом с неба на землю и обливал ее. Это одно отношение, и оно на первый взгляд кажется высочайшим. Земля пустынна; земля голодна; земля холодна. И земле холодно! голодно! ее не согревают эти какие то только ласкающие лунные лучи. Мы идем по голодной и холодной земле и, прислушиваясь к ее разговорам, ее собственным, из нее рожденным, улавливаем между ними, большею частью суетными, один, который, может быть, в слишком длинных цитатах привели. Теплота. Свет. Правда. Религия. Нет великолепия, истинная простота, даже и не оглядывающаяся на себя.

Следя, мы видим, что наша показавшаяся темною земля из каждой хижинки, при каждом новом "я", рождающемся в мир, испускает один маленький такой лучик; и вся земля сияет коротким, не длинным, не досягающим вовсе неба, но своим собственным зато сиянием. Земля, насколько она рождает , плывет в тверди небесной сияющим телом , и именно религиозно сияющим. Главное это собственное, и опять это греет. Тепленькая земля, хотя летит в тверди ужасающего холода. И вот восклицание Кириллова, пожалуй получающееся до конкретного совпадения:

" Бого человек?

Человеко Бог. В этом разница.

Уж не вы ли и лампадки зажигаете?

Это я зажег".

Теперь вопрос остается почти только в том, как нам устроить свои лампадки. В матушке земле вырывать ямки, обделывать камешком, вливать елей, вставлять фитиль: пусть горят всю ночь. Ничего воздушного, главное чтоб ничего воздушного. "Воздушное" принес папа и сам повис с ним в воздухе. "Хоть бы землицы под ноги, мучусь!" Но уже "землицы" не нашлось для отвергшего землю.

А впрочем... впрочем; так как самая суть нового теизма лежит в поклонении "даже и пауку, ползущему по стене", то, само собою, в благостном круге новых лобзаний содержится и папа, как крошечный эпицикл в огромном цикле. И ему земли! И даже и лобзание его руке, его даже туфле, но уже с новым чувством, дабы просто не огорчить великого, тысячелетнего дедушку. "Тебе это радостно и мы это делаем, дабы и ты слился с нашею радостью"; и даже, пожалуй, без всякого "дабы", "чтобы". "Так просто радость. Это не любовь, это выше любви".