Страница 1 из 7
В поисках подлинного Христа
В поисках подлинного Христа
Евангельские мотивы в западной литературе
Подготовка текста и вступление И. ЗОРИНОЙ
«Говорят, дома, как и люди, умеют хранить память о том, чему были свидетелями…»
В один из дней лета 89–го года можно было увидеть священника в белом облачении, стремительно входившего в редакцию журнала, что расположилась в доме на Пятницкой. И вот уже комната полнится голосами, и рукопись ложится на стол. И рождается ощущение, будто человек этот принес с собою частицу сияющего за окнами дня.
Разговор между тем на мгновенье прервался. Прервался властью поэтического слова, только что произнесенного:
Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете, —
в наступившей тишине память продолжала стихотворение:
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла
Еще тысячелетье.
Как это бывало, когда к нам в редакцию приходил Александр Владимирович Мень, беседа переключилась на проблемы общего характера. Он это умел: видеть в частном общее, во временном — вечное.
Не дань ли это моде? А может, следствие общей переоценки ценностей, что идет в стране? Впрочем, были ведь «Мастер и Маргарита» и библейские стихи в «Докторе Живаго». Тут–то и прозвучали пастернаковские строки, и стало тоскливо от мысли, что и сегодня «до рассвета и тепла еще тысячелетье…» Разговор шел о важности духовных начал в обществе перед лицом катастрофы.
«Мир стоит на распутье, дойдя до роковой черты. За нею — закат цивилизации». Высказанная отцом Александром в одной из проповедей, эта мысль (в ней — и трагедия века, и надежда, вера в возможность выбора) послужила, помнится, толчком к написанию публикуемой статьи.
История знает: в минуты трудные, кризисные, в условиях «дряблости духа» и тоски по идеалу человек ищет опоры в ценностях нетленных. И обращается к нравственным заветам спасения, что хранит Евангелие, к образу Христа Спасителя. Как сказал отец Александр, «Христос живет на земле сокровенно и тайно, он живет в мире, и в этом основание нашей с вами надежды».
Тема не просто большая — огромная. Автор хотел вернуться к статье, внести какие–то дополнения, вторгнуться в тайны психологии творчества, более подробно поговорить о границах писательского воображения; он видел рядом с этой работой вторую — как ее необходимое продолжение: апокалипсис. Разве сегодня люди все чаще не перечитывают страницы Священного Писания, что глаголят о нем? «Он уже идет, апокалипсис. В наши дни — идет» — слова отца Александра.
Или такая мысль — из ключевых, им высказанных: «Без религии нет культуры в высшем понимании слова». Она ложится в основу еще одной будущей его статьи. И суть проблемы здесь не в набожности художника, его вере или безверии, она в восприятии — вольном или невольном — тех сокровищ, хранительницей которых является религия.
Планы, замыслы, советы… Не всем из них суждено было осуществиться [1].
«Пусть зло мира служит нам предостереженьем!» — учил отец Александр. Мог ли он думать, что слова эти будут приложимы к его собственной трагической судьбе?
Пусть злодейское убийство священника Александра Меня послужит нам предостереженьем!
И мог ли отец Александр не думать и о себе самом, когда учил людей не забывать о краткости жизни, «чтобы память смертная была для нас силой трудолюбия и служения»? Ведь он успел в этой жизни так много сделать [2]. Уместно напомнить: ученый богослов, писатель, он был настоятелем подмосковной церкви Сретенья Господня, И всегда и во всем оставался проповедником, духовным пастырем, черпал в вере силы для проповеди действенного добра.
Он учил мыслить, чувствовать, любить; воспитывал умение прощать, отдавать; «ненавидеть грех, а не грешника»; «видеть братьев в тех, кто мыслит иначе, чем мы, — в иноверцах и в неверующих»…
Он не уставал напоминать, что человек причастен не только времени, но вечности.
Трудно устоять и не привести одно из высказываний отца Александра. Цитата, возможно, несколько пространна — но она стоит того, чтобы в нее вчитаться:
«Постоянный гнет обыденности давит сознание человека; большинство из нас значительную часть жизни не могут вырваться из–под ее ига… Эта серая отрава искажает подлинную картину мира, пропитанный ею человек утрачивает чувство тайны, чувство чудесного, он перестает ощущать дыхание Вечности, он забывает, что она где–то рядом… Но время от времени дух, просыпаясь, делает отчаянные попытки освободиться от лживой обыденности, вернуть себе то утраченное мироощущение, в котором вновь заговорят мертвые вещи, в котором все зазвучит, затрепещет, обретет таинственный многозначительный смысл…
Что такое умозрение философов и богословские построения, как не эти воспоминания об однажды озарившем нашу душу сиянии?.. Так создаются философские системы, так смертные решаются говорить о Боге, рассуждать о Его свойствах, доходить до последнего порога, до Абсолютного сверхбытия… Мы отвергли обыденное, но не приобщились к реальности Вечного. А ощутить эту реальность, жить ею так нужно человеку. Ведь он сам не фантом преходящего бытия… он личностная монада, душа живая, ему нужно прикоснуться к ризам живого Бога, услышать голос Его, почувствовать Его в себе и во всем» [3].
Осмелюсь добавить в заключение. Бог для отца Александра не некое абстрактное понятие или безликий абсолют. Он особенно выделял в Иисусе Христе, в христианстве стремление — и умение! — обращаться к воле, совести, уму и сердцу отдельной личности. В книге «У врат молчания» он говорит об Иисусе Христе: «Это жизнь, которая есть свет человеков» (Гл.7).
Трепетное отношение автора к Иисусу из Назарета читатель ощутит и в статье, что предлагается сейчас его вниманию [4].
Говорят, дома, как и люди, умеют хранить память о том, чему были свидетелями…
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Библию справедливо называют спутницей человечества. Многообразие ее влияния на жизнь и творчество общеизвестно. Обращение писателей XX века к библейским темам — явление не случайное и не конъюнктурное. Оно органически вписывается в длительную традицию, восходящую еще к античным временам. Чтобы определить место современных писателей — интерпретаторов Евангелия в этой традиции, чтобы понять, отчего Евангелие вновь и вновь входит в круг животрепещущих тем — в том числе и в художественную литературу, — было бы полезно проследить историю новозаветной сюжетики в поэзии и прозе. Но поскольку рамки журнального очерка не позволяют этого, мы ограничимся лишь узловыми моментами, тем, как преломлялись жизнь и личность Христа в творчестве западных прозаиков. Философии и эссеистики мы почти касаться не будем. Это особая тема, требующая отдельного рассмотрения.
Однако сначала необходимо сказать хотя бы несколько слов о временах более отдаленных.
От древних апокрифов до Штрауса
Первые попытки дать литературно–художественную интерпретацию Евангелия стары почти так же, как сама эта книга. Они появились в Египте и Сирии еще до того, как Новый Завет был сформирован полностью.
Авторы древних апокрифов стремились дать собственную версию жизни и учения Христа, домыслить эпизоды, сцены и диалоги, которые, как им казалось, опущены евангелистами. Кроме самих Евангелий образцами для апокрифов служили Ветхий Завет, античные романы, биографии, а также сборники афоризмов и легенд, издавна существовавшие на Востоке и Западе. В целом апокрифическую литературу можно назвать «вторичной», поскольку так или иначе она исходила из канонических Евангелий.
Древность часто тяготела к сверхъестественному. Сравнивая апокрифы с их прототипами, легко заметить, что те, кто их создавал, не только вводили в ткань рассказа беллетристические детали, но с особым рвением открывали эффектные, поражающие воображение чудеса. Из апокрифов мы узнаем, что уже в детстве Иисус чуть ли ни на каждом шагу проявлял сверхъестественную силу, что тайна Воскресения совершилась в присутствии многих потрясенных свидетелей и т. д. Словом, строгая и целомудренная сдержанность евангелистов подменялась разгулом фантазии, фольклорными узорами, а подчас сложной метафизикой, заимствованной из гностической теософии.