Страница 103 из 125
Постриг в Троицком соборе
8 июля Не раз удавалось быть на постриге в Лавре. Постригали при нас как-то старичка одного... Не осталось особенно в памяти, разве только убеждение: лучше это делать в юности, когда еще есть что-то впереди (хотя бы по человеческим представлениям), можно что-то обещать. Когда же вся жизнь прожита... Правда, возможно одно замечательное исключение: если человек всю жизнь сознательно шел и готовился к этому. Но сейчас, отложив все соображения, просто ждем перед Троицким собором, поглядывая и на собор, и на площадь. Вечернее богослужение под праздник Тихвинской иконы Божией Матери собрало богомольцев в храм. О постриге обычно не говорят (а то и двери закрывают, не желая пропускать), но мы знаем, что Юра Х. в этот вечер ожидает своего торжества. "Храм закрыт",— говорит старичок при входе в собор, пропуская хор и священников. Кого попросить о нас замолвить словечко, чтобы пропустили? Пробуем с этим обратиться к отцу Илариону. Он спокойно и приветливо приглашает зайти. И вот мы в почти пустом соборе. Очень непривычно. Собор и без людей (то есть паломников, всегда движущихся к Преподобному) не кажется безжизненным. В середине ковер, никакого ограждения, если не считать тонкого шнурочка, отмечающего пространство, приготовленное для пострига. Только две уборщицы сметают с ковра последние пылинки. Отцы проходят в алтарь или занимают стасидии по углам.
Мы тоже становимся в стасидии, чтобы не маячить перед глазами сторожа и не подвергать себя опасности оказаться за дверью. Как хорошо, несравненно хорошо в соборе в такие минуты! Незаметно собрались все, вышли из алтаря и тихо, медленно и величаво спустились вниз. Обычно ожидающий пострига находится или в Никоновской церкви, или в Серапио-новой палате. Хор запел "Объятия Отча…". Очень тихо и очень слаженно. Интересно: сколько раз приходилось слышать эти слова и эти звуки, и всегда они звучат по-разному! От состава хора или регента это зависит? Или еще от каких причин? В этот раз было на редкость хорошо. Так тихо пели и вместе с тем выразительно, будто звуки, минуя всех и всё, от души лились и поднимались над миром. Казалось, ничего нет на свете, кроме души, молящейся о раскрытии этих объятий, и Отца, молча и призывно их отверзающего. Удивительное ощущение, что все вокруг исчезло, затихли все шумы земли, ушли посторонние. Правда, в храме было на редкость тихо. Бывали мы не раз на постригах, и всегда они по-разному проходили. Были торжественные и обычные, были величественные и до того скромные, что как-то ясно было, думаю, всем: чего-то очень важного не хватает. Были и такие, которые всех присутствующих как бы приобщали к таинству (хотя постриг и не причислен к ним, но по силе своей многими переживается как таинство, открывающее вход в иные отношения со всеми и со всем).
Отец Венедикт [1], постригавший Юру, прочитал положенное, назвал его Филаретом, облек "во всеоружие", вручил отцу Илариону, поздравил, даже слово сказал. Что именно сказал — не запомнилось, но это не такая уж потеря. Главное, основное впечатление от этого вечера — редкостная сосредоточенность, полное отсутствие какой бы то ни было суеты, тишина. Благоговейная, ничем не нарушаемая. Даже когда кончилось все, кто-то входил, где-то гремели ключами, не сразу отступила эта тишина. Она как завеса отгораживала от всего, что "там", за невидимыми пределами как бы спустившейся с небес на нашу землю той особой собранности, которая исключает все лишнее. Не зря говорят: "Молчание — таинство будущего века". Молчание не одних уст, молчание при самом сосредоточенном внимании, необходимом для молитвы. Уже все кончилось, но уходить не хотелось. И слава Богу, никто не мешал молчать. Мне вспомнилось предание, вряд ли где записанное, что в день празднования Тихвинской иконы Божией Матери подается людям особое утешение—умягчается, утишается душа, вздыхая облегченно, благодарно и радостно. Тогда так и было. Венедикт (Князев; р. в 1935), архимандрит. Окончил МДС и Академию. В 1977 пострижен в монашество, рукоположен в сан иеродиакона, в сан иеромонаха. В 1976–1982 — экскурсовод Церковно-археологического кабинета. В 1978 утвержден в должности преподавателя литургики. В 1980 награжден саном игумена.
В 1982–1983 и. о. инспектора МДАиС. В 1983 возведен в сан архимандрита. С 1983 инспектор МДС. В 1994 утвержден в должности проректора по общим вопросам. Преподаватель Библейской истории. Кандидат богословия. ^
В один из будних дней
(у могилы преподобного Максима Грека) 4 июля 1996 года 4 июля 1996 года, 15.40. Над Лаврой мерный праздничный звон. В честь чего бы? По времени рано благовестить ко всенощной... Все, кто оказался поблизости, потянулись к Духовскому храму. С северной стороны он огорожен, решетки перекрыли дорожку, ведущую в Троицкий собор. Приходится обходить Духовской храм с южной стороны. На северной — большой глубокий раскоп. Теперь везде ремонт, строительство, реставрация... Никого ничем не удивишь, но звон, толпа у решеток, золотые блики на хоругвях, свежее золото фонов вновь написанных икон в руках у вышедшего к дверям храма духовенства... Это без объяснений говорит о том, что предстоит что-то необычное. Звон лился на нас не переставая. Мы жмурились на солнышке, радуясь теплу, сменившему холодные серые дни. Легкие облака на светлом голубом небе. Звон усилился. Подъехала машина, из нее вышел Патриарх и направился в Троицкий собор. Из Духовского храма для него вынесли дорожку и ковер, быстро расстелили, освободив широкий проход. Народу не так много, все стоят спокойно, никуда не рвутся. Патриарх шел в Духовской храм, благословляя общим благословением. Впереди — милиция. От этого сопровождения, вклинившегося в богослужение, как-то неприятно. Патриарх вместе с ожидавшим его духовенством (прибыл еще епископ Алексий Орехово-Зуевский [1]) прошел в раскоп.
Там на носилки поставили черный гроб и в него сложили все, что осталось от захоронения, вместе с землей, покрыли простым, черным же, с крестами покровом и внесли в Духовской храм. Сколько лет прошло со времени похорон святогорского монаха Максима — он скончался в 1556 году! У Духовского храма были приделы. Один в честь Филарета Милостивого — у южной стены. Другой называли "Максимова палатка". Он — у северной стены. Под ним и был погребен преподобный Максим Грек. Очень скоро после кончины преподобного Максима его стали почитать в числе местночтимых святых. В советское время, еще до Второй мировой войны, сломали приделы, и мы, того не ведая, ходили по могилам преподобного Максима и святителя Филарета. В прошлом году сняли настил, сделали раскоп и собрали оставшиеся косточки. Они были свалены вместе, явно наспех, после осквернения захоронений. По рассказам старушки уборщицы, бывшей очевидцем происходящего, заведующий музеем в довоенное время приказал вскрыть гроб митрополита Филарета и других, рядом похороненных. Надеялся найти золото и драгоценности. Ломом вскрыли кипарисовый гроб Святителя. Ни золота, ни драгоценностей... Директор в ярости, убедившись, что и у других похороненных рядом, а это были преподобный архимандрит Антоний (Медведев) [2] и святитель Иннокентий [3], нет ничего ценного, велел все сжечь и пригрозил, чтобы не разглашали.
Сжечь что-то помешало, тогда велено было вырыть яму и все закопать, что и исполнили. Когда встал вопрос о канонизации митрополита Филарета, в раскопе монахи Лавры разложили косточки по принадлежности, собрав остов и митрополита Филарета, и святителя Иннокентия, и архимандрита Антония, многолетнего наместника Лавры при митрополите Филарете. Вызвали специалиста, который подтвердил верность решения [4]. Митрополитам Филарету и Иннокентию сделали раки, и теперь каждый может поклониться чтимым святителям. Летом раки стоят в Успенском соборе, зимой — в Трапезном храме. Теперь предполагается открыть доступ и в Духовской храм, где будут покоиться останки преподобного Максима Грека. Конечно, преподобному Максиму славы наше почитание не прибавит, но нам это чествование будет напоминать о человеке, который много претерпел на нашей земле. Из афонского монастыря Ватопед его послали на Русь по просьбе царя, благословив потрудиться над проверкой уже сделанных переводов многих богослужебных книг и восполнить недостающее. Ученый монах, не сразу свободно овладевший русским языком, был оклеветан. Его обвиняли в сознательной порче книг. Клевета гоняла его из одной монастырской темницы в другую не один десяток лет. Ему ни здесь не давали работать, ни на Афон, к себе, не отпускали и, из-за чего он особенно переживал и мучился,— не допускали причаститься Святых Таин [5].