Страница 101 из 125
Все, что было в силах, сделано, что можно было глупостью и гордостью испортить — испорчено. Теперь "Ты, Господи, можешь разбитое собрать и восстановить, испорченное исправить, все мучительное и вредное обратить на пользу...." Только Бог может, и Он делает. В этом и вера наша: доверить Ему исправление нами разрушенного и не усомниться, что Податель жизни сумеет это сделать лучше, чем мы можем мечтать. В этом и основание мира души: ненужного, вредного Господь не попустит, а попущенное сможет чудесным образом исправить: и дела рук наших исправи [4]! В этом и возможность самого желанного утешения: Господь знает каждого человека и ведет Сам тем путем, какой находит для него более всего подходящим... Одно для всех неизбежно: всякое опытное знание доходит лишь тогда, когда обстоятельства хорошенько пообтешут. Мысли эти, беспорядочно возникая и меняясь, мгновенно сдуваются ветерком. Начинается звон. Просто слушать его, смотреть на все, ни о чем не думать — и то подарок на праздник. Слава Богу, мы его получили. Вместе со звоном вливается в собор суета: мелькают иподиаконы, дежурные, бегают отцы. Будет служить Патриарх, надо все держать в порядке. Патриарх, видимо, уже входил через Никоновский храм, а хор молчал. Надо петь тропарь. Кто-то двумя руками отчаянно напоминает об этом регенту.
Запели не очень стройно, но это не вызывает досаду: молоденький студент небось в первый раз в такой роли, немудрено и забыть от волнения. Но главное, что будут петь ребята, а не профессионалы и специалисты. Пусть где-то собьются, но это поправимо. Есть среди них люди искренние и любящие богослужение, отсюда и характер звучания. В общем — пропели вполне подходяще, хотя иногда и не совсем так, как хотелось бы. А как хотелось? Например, услышать концерт С. А. Дегтярева "Преславная днесь видеша вси языцы...." Сил хватило бы, спевок, наверное, нет. А работы с ним много, зато когда поют, например: "и вси начаша глаголати...", ощущаешь волновое движение мелодии, получившей свой импульс от почти видимой вспышки — язычка Божественной энергии, претворившей "рыбарей" в Апостолов. Далеко не всё из "концертов" мне нравится, но кое-что—несомненно. Удивительно то, что формы, меняясь, могут вмещать неизменное. Служба быстро движется к своему завершению. Здесь хочется, чтобы она замедлила ход, но это решаем не мы. Мы даже тянем время, не спешим подходить к помазанию, потому что тогда нас тут же выставят за дверь. Очень хотелось бы, чтобы отец Владимир, как раньше, после чтения Евангелия обернулся к народу и вместе со всеми запел "Царю Небесный…". Он был на службе, но "Царю Небесный…" пел хор, и не так дружно и на подъеме, как ожидалось. Что еще осталось в памяти?
Светлый, теплый, радостный вечер, гаснущий закат, огромный Успенский собор рядом, исповедь в нем. На исповеди говоришь свои грехи, увы, повторяющиеся, и вдруг слышишь: "И у меня так бывает". Бывает или нет, может быть, священник говорит это в ободрение, но правда хочется сказать все, не заботясь о том, как воспримется. Простое человеческое сочувствие и понимание рождают желание стараться исправлять в себе все, что мы в силах исправить. Какое великое чудо дал нам Бог — Церковь и в ней — Таинства! Утром, когда уже тепло, но нет еще тяжкой жары, в Успенском поет хор отца N. Где угодно он бы сошел, только не в Лавре и не на Троицу. Почему-то от него веет таким деревенским приходом, что мы идем в пустой пока Троицкий. Десяток студентов спели бы куда более подходящим для этого образом. Ничего против прихода не имею, но не в Лавре! В Троицком служат молебны, все преграды разрушены — иди прикладывайся к Преподобному каждый, кто хочет. Постояли у Преподобного, пошли в Академический храм. Хочется, чтобы в такой праздник стройно звучал хор, именно славя Святую Троицу, чтобы хор вел за собой, поднимал душу ввысь. Открыли храм пораньше, мы могли устроиться у окошка. Важная деталь. Пока не началась служба, можно с высоты второго этажа видеть рассыпающиеся и осыпающиеся кусты пионов, зеленеющий подстриженный газон, разноцветные кусты у ограды, слышать крики грачей и галок.
И все это вместе объединено одним общим сознанием: мы в Лавре! В толпе мелькают очень хорошие лица. Среди служащих обращает на себя внимание лицо скромно присутствующего, не сослужащего даже епископа Василия. Может быть, он будет служить позднюю. Ничего не скажешь — человек только прошел, только стоит в храме — и уже как-то иначе, праздничнее становится на душе. И это — при полном отсутствии всякого общения. Да, много значит все-таки личный пример. В Церкви значение личности возрастает. Прошло время, кончилась и литургия, и вечерня. Надо, как всегда, спешить домой. В электричке спим, думая сквозь сон: теперь только Ты, Господи, можешь сотворить чудо. Хочется, чтобы и в наших несогласиях светлый лучик, пусть незримый, каким-то образом подействовал и оплавил острые углы несовпадения наших желаний. Бог это может. Только Бог и может. Все человеческие силы исчерпаны, а жить и терпеть надо еще и еще. Господи! Помоги! Без всякого внешнего изменения внутри что-то, видимо, подвинулось. Возможно, Бог дает передышку. И за это слава Богу! Она бывает совершенно необходима... Слава Богу за все! За все, что позволило нам быть в Лавре, а если мы не умеем ценить это в полной мере — прости, Господи, и помоги исправиться. А как же обещанное Богом: излию от Духа Моего на всякую плоть [5]?
Паремии напоминают это обещание, но ведь хочется на деле, в своей душе, в жизни своей почувствовать жизненность и вечную действенность этих слов. Сказать, что знакомо действие Духа Божия, особенно почитав преподобного Симеона Нового Богослова, не решишься. Сказать — не имею понятия о таком знакомстве, как говорили Апостолам (в книге Деяний),— не будет ли это самой черной неблагодарностью? Как соединить вроде бы несоединимое? Пророк, каясь, просил: Духа Твоего Святаго не отыми от мене [6]. Значит, в покаянии самое явное откровение душе Духа Святаго. Об этом же писал и святитель Феофан Затворник. И если в праздник любой душе станут виднее и противнее, ненавистнее свои грехи, значит, Бог дал это как милость. Значит, лучик Божественного света упал и хотя бы на миг осветил греховную бездну. Дай Бог, чтобы понимание этого укрепляло надеждой на заботу Творца о каждом из нас и душу нашу, защищая от расслабления, уныния и лени. Это подарок, достойный Бога, и он дается нам, потому что без него мы бы не смогли ни понять свою греховность, ни раскаяться в ней. И еще милость, если встретишь священника, который в немногих словах сумеет это почувствовать, понять и простить именем Божиим. Слава долготерпению Твоему, Господи! Вышеславцева Ольга Николаевна (инокиня Мария; 1898–30.06.1995), духовная сестра автора книги.
Дважды была замужем, на войне потеряла сына; овдовев, приняла тайный иноческий постриг, о котором знали совсем немногие близкие. Окормлялась у протоиерея Николая Голубцова. Всю свою жизнь посвятила жертвенному служению ближним. О ней см.: Три встречи. М., 1997. Глава 3. С. 185–275. ^ Алфеева В. Паломничество на Синай. М., 1998. 320 с.: ил. ^ 3 Цар. 19, 12.— Ред. ^ Пс. 89, 17.— Ред. ^ Иоил. 2, 28; Деян. 2, 17.— Ред. ^ Пс. 50, 13. ^
Розы на Владимирскую
1990 год В этот раз была возможность под праздник быть в Лавре на всенощной, остаться ночевать в Посаде и утром пойти на литургию. Вечером стояли в Покровском храме. Служба хорошая, Владимирская икона Божией Матери — самая любимая. А вот голова моя плохая, еле держится. От духоты нехорошо. После службы идем теплым вечером через Березки. Решили проведать А. Н., принести ей воды из колонки. У нее была дочь, воды наносила. Посидели на террасе, поговорили для приличия о политике (пришлось говорить о выступлении Э. А. Шеварднадзе, отвечать К. на вопросы...), стали прощаться. Дали нам пучок зеленого лука, несколько вареных картофелин, и К. срезала нам несколько роз. Замечательных, классически розовых, крепких, крупных. Таким место только в раю. Мы идем ночевать. Еще светло. Пока самые светлые вечера и есть возможность не спешить, идем медленно и молча. Нам обеим трудно, потому и не говорится. Общая наша боль и тягота от слов не ослабеет. Знаешь, что одно спасение в таком случае — терпение, но трудно... Около четырех просыпаюсь, вспоминая, что праздник любимой моей иконы, что мы скоро будем в Лавре на службе и что у нас есть розы. Они пахнут нежно и трогательно. В их запахе слабенький лучик надежды. На что? На милость Божию, на помощь Царицы Небесной... Идем в Троицкий собор к Преподобному. Впереди пусто. Стоим у входа в нерешительности.