Страница 34 из 35
- Ха-ха-ха! Ничего себе было бы "соцсоревнование" !
- Ш-ш! Слышите, как чешет трехэтажным? Надо было бы открыть курсы по усовершенствованию советского мата, а Катюшу пригласить читать там лекции.
Так вот, этой шестипудовой Катюше мне и пришлось представляться. Я кивнул ей головой и достал справку из концентрационного лагеря и временный (на один год) паспорт. Все это я передал в ее жирные красные руки. Она жевала губами папироску, молча читая мои документы, потом затянулась дымом, глянула на меня косым взглядом и стала снимать копии с них, записывая содержание в большую толстую книгу. Катюша писала, а я стоял перед ее столом и размышлял категориями Карла Маркса: "Если правда, что форма и содержание всегда находятся в конфликте, то в каком конфликте должна быть "форма" нашей Катюши с ее внутренним содержанием"? Я хотел было продолжить свои размышления, но Катюша неожиданно, по-чекистски, взглянула на меня из-под лба, снова затянулась ароматным дымом и, возвращая мне документы, буркнула:
- Всё, вы свободны!
Выходя на улицу, я оглянулся назад, не "привязала" ли она мне какой-либо "хвост", в виде милиционера, или сексота, но, кроме "несознательных" граждан, никого подозрительного не было видно. Когда я вышел на улицу, то услышал, как Катюша кричала на кого-то:
- Ты мне зубов не заговаривай, а отвечай по сути дела!
"Мытарство первое, слава Богу, кое-как закончилось", - подумал я, пройдя квартал.
Немедленно же я отправился на поиски работы.
Раньше, скажем, во времена НЭП'а, всех неблагонадежных "контриков" ГПУ называло "соцоп"-ами (социально опасный элемент). А поздней их стали называть по-разному. Но сущность осталась неизменной, - это известные "минусы". "Минус пять", "минус десять", "минус двадцать" и т. д. Этот минус мог быть "тайным" или "явным", но без него ни один советский арестант, да еще политический, выходя из лагеря, не мог обойтись. Этой мерой определялась будущая судьба бывшего заключенного, который тащил этот "минус" за собой повсюду, куда бы ни забросила его судьба. И, если обладатель этих минусов не мог найти себе приюта и работы, его в скором времени снова подбирали, давали 35 статью и возвращали назад в лагерь, откуда вторичного освобождения почти не бывало, или случалось очень редко.
Но это уже последнее мытарство, а пока разрешите рассказать вам про одно из мытарств, которое пришлось пережить двум "минусникам"; "минус 25" и "минус 40".
Была уже весна. Было так тепло, что наши минусники решили избрать ночным приютом кусты городского сада. Утром они выходили из своего убежища и шли на базар, где иногда попадался случайный заработок, или удавалось поживиться куском хлеба. В толпе местных граждан и приезжих колхозников можно было незамеченными повертеться до полудня, а остальное время провести где-нибудь в саду, или на реке за ловлей рыбы.
Но когда прошел слух, что завтра начнутся облавы в городе и окрестностях, наши минусники решили перекочевать из сада на старое городское кладбище, разрушенное революцией и годами коллективизации. Хоть кое-где на нем и сохранились еще кусты старых деревьев и вишняка, но кресты и ограда были почти полностью изломаны или уничтожены, деревянные части были сожжены "счастливыми" гражданами из соседних кварталов. Скот беспрепятственно бродил по нему, как по полю. Мальчишки камнями добивали остатки уцелевших памятников. Только в одном углу кладбища уцелело несколько памятников со склепами, доживающих свои последние часы. Всё, что можно было оттуда унести, было уже унесено. Только в склепах еще стояло несколько металлических гробов, наполненных сухими пожелтевшими костями покойников, похороненных в прошлом столетии. Можно было выбросить оттуда кости и, прикрывшись крышкой, кое-как пробыть там несколько ночей.
Но когда наши минусники поздно вечером спустились в могилу и, при свете спичек, стали подымать крышку первого гроба, внезапно приподнялась крышка другого гроба, блеснул карманный электрический фонарик и выскочил молодой урка лет 25. Наши минусники остолбенели и замерли на месте, волосы на голове зашевелились, мороз пошел по коже. Но страшный "дух" сразу закричал хриплым человеческим голосом, показывая им дуло нагана:
- А ну, фрайеры, латата отсюда, а то со мной шутки плохи!
И бандит, который по-видимому тоже укрылся здесь от облавы, навел на них наган.
- Дешевка! - прохрипел он на минусников, когда те стали убираться из склепа.
- Шум подымаете, спать мешаете утомленным людям... Вишь, черти полосатые, тоже вздумали на кладбище икру метать. Все места здесь забронированы и свободных местов нету! Поскорей сматывайтесь отсюда, а языки проглотите!
Ночевать пришлось в другом склепе, где никого не было.
- И всё же легче скитаться по этим мавзолеям, чем просить у НКВД работы и покровительства - сказал один минусник.
- Тише! кто-то идет...
- Ну и что ж?
- А наши минусы? Влепят 35 статью...
- Лучше было бы идти на вокзал...
- Везде облава. По всему "счастливому" СССР... Облава на всех граждан.
И сразу над самой могилой:
- А ну, кто там - выходи, а то будем стрелять!
- Вылазим... Имеем документы из НКВД. Нас двое тут.
- Давай выходи!
Карманные фонарики. Овчарка. Милиция. Энкаведисты. Наганы.
- Пропали...
- Тише!
- Руки вверх!
...В подземелье НКВД, вместе с урками и бандитами, были заключены наши минусники и ждали, когда их позовут на допрос...
ПОСЛЕДНИЙ ЭТАП
Это случилось уже в тысяча девятьсот сорок втором году. Это было в Кавказских горах под Нальчиком, где находился громаднейший концлагерь НКВД. И были в нем заключены тысячи рабочих, крестьян, интеллигенции. Они строили военную дорогу через высокие утесы и глубокие пропасти, а в руслах рек промывали золотоносный песок. Каторжный труд выматывал и изнурял голодных и деморализованных людей до последней степени... Но то были уже не люди, а живые трупы, обмотанные черными тряпками, тяжелой нуждой и безнадежностью... И вывозили их каждое утро за зону и, как какую-то падаль, сбрасывали в яму и присыпали известью... А живых, которые не успели погибнуть, палачи гнали на работу и, подталкивая прикладами и штыками, кричали на них:
- А ну, контра, давай выходи!
- Это тебе не у тещи на блинах, а на строительстве НКВД!
- Дорога и золотой песок!
- Сталинская перековка и высокие проценты выработки!
- Давай-давай!
А которых не могли уже "давать" и измученные падали на работе, тех пристреливали по дороге в лагерь или же привозили в Санчасть, откуда их на следующее утро выбрасывали в "братскую" яму...
Это была каторжная работа имени Сталина. А с запада надвигался фронт и неутешительные вести для большевиков... На плакатах и по радио, в приказах начальства и прорабов - везде только и были слышны неумолимые и жестокие требования:
- Дорога и золотой песок!
- Золотой песок и дорога!
- Давай-давай!
Для начальства НКВД - награды и ордена, а для заключенных мучеников - страдания и смерть от пули энкаведиста или же от истощения на грязных нарах в бараке.
Когда же фронт перевалил через Кубань и в горах загудела немецкая канонада, а на горизонтах Нальчика загорелись величественные и грозные пожарища, НКВД засуетилось и в спешном порядке начало расстреливать несчастных. Почти две тысячи было уничтожено в течение последнего месяца. А потом на лагерь обрушилась страшная весть, что Сталин приказал уничтожить всех заключенных, концлагерь сжечь, а энкаведистам отступать в Грузию. И сразу в лагере потухло электричество, не стало воды, перестали готовить пищу, запретили хождение по лагерю. А еще через два дня разнесся слух, что концлагерь оцеплен войсками НКВД и на следующую ночь начнется расправа. Смерть раскрыла свои крылья, повисла над лагерем и страшной тишиной стала пытать мучеников...
- Смерть!
Верующие в темных углах бараков стояли на коленях и изливали из своих измученных сердец последние молитвы.
И случилось чудо! И заговорили громы вокруг Нальчика, и вспыхнули грозными молниями над самым городом и концлагерем, и спустились из-за туч немецкие парашютисты, и принесли мученикам ответ на их молитвы... И был окружен отряд НКВД, и взяли его в плен, и освободили мучеников. А на утро следующего дня был суд над палачами.
Вывели заключенных из лагеря, выстроили их под горой, а потом выбели к ним из лесу связанных семьсот энкаведистов, поставили перед ними и переводчик скомандовал: