Страница 35 из 38
Рассердятся на меня покойнички - в такой праздник и я пренебрег ими
Я на стоянке. Такси тут же от меня сбежало. Ну хоть очереди нет никакой! Стою, жду.
Подошло свободное. Шофер вышел и стал звонить по телефону, принимать заказ. Принял. Сел в машину, уехал. Меня не заметил.
Стою. Вернее, танцую - время 9-30. Не успеваю к десяти. Срываюсь, бегу к телефонной будке, звоню в группу на Ленфильм. Занято.
Вижу - подходит такси. Бегом к нему. Сажусь, еду. Протолкался 20 минут - спокойно мог за покойников помолиться.
Приезжаю в Сосновую Поляну. В проходной меня не пускают, требуют пропуск.
- А разве наши не приезжали?
- Кто ваши?
- Вещи! Умные вещи?
- Вещи? Нет. Вещи не приезжали. - Улыбнулась вахтерша. Ну, иди.
Я прошел в павильон - никого. Ну вот, совсем глупо. И не помолился и деньги на такси выкинул и группы нет. Пошел звонить по телефону. Позвонил в группу. Подошел Миша:
- Ой, как хорошо что вы позвонили! А мы вас ищем. Не знаем, где вы...Домой вам звонили...
- Да я уже в Сосновой Поляне.
- Правда? А мы приедем только к двенадцати часам, ну вы посидите там, отдохните.
- Хорошо.
Звоню домой. Подошла мать, сказала:
- Слава, приезжай домой.
- Мама, ты не волнуйся. Я уже на студии, отснимусь и приеду вечером.
- Приезжай обязательно. Разговор есть. - Сказала она серьезным тоном.
- Хорошо, родненькая. Приеду, только поздно, наверное. Ну, а как вы там?
- Хорошо. Приезжай.
- Ладно.
Пошел в садик, что при павильоне, сел на скамейку, позавтракал орехами с апельсином. Подбегали ребятишки детсадовские. Они рядом со мною на травке паслись, посматривали на меня, как зверята Пришлось делиться с ними завтраком.
Работал над Невидимой бранью св. Епископа Феофана. На чтении о мистической силе слова вспомнился случай
Закрой книжку!
Я у брата Романа в Областной больнице, где он лежит в Нейрохирургическом отделении. Ему собираются делать операцию... Дежурная сестра сидит в кресле у Ромушкиной кровати к нему спиной, читает книгу. Хоть и в сумасшедшем отделении, а читать есть возможность, значит, не так уж тут хлопотно - подумал я и спросил у нее:
- Плохо было?
- Да нет, ничего... Ему сегодня вдувание сделали, вставать нельзя.
- Я посижу, подежурю, - сказал я. - Вы идите.
- Да нет, у нас сегодня двое новеньких. - И она кивнула головой на две другие кровати, встала, подошла к одной. - Только вот этот все спит вроде... Не шевелится.
Умер. - Мелькнуло у меня.
- Эй! Михаил! - крикнула она. - Забыла, как его отчество... И фамилию забыла...
Я подошел к ней, заглянул на Михаила. Мужчина лет пятидесяти... По лицу - простой рабочий человек... Лежал он лицом вверх, укрытый одеялом до самого подбородка, лежал с закрытыми глазами, но живой и даже на вид здоровый, лицо загорелое, обветренное. Наверно, на воздухе работает, - подумал я.
- Михаил!
Он лежал не открывая глаз и, видимо, не хотел их открывать из-за каких-то своих соображений... Глаза были сжаты и чуть дрожали веки.
- Михаил! - Не унималась сестра. - Открой глаза!
Он открыл глаза и глядит на нее. Ты отстанешь от меня или нет? - Спрашивали его глаза.
- Ты что все спишь? - Смутилась сестра. - А ночью что будешь делать?
Он не ответил ей и снова закрыл глаза. Сестре стало стыдно, что при постороннем (то есть при мне) с нею так обращаются ее больные, отвернулась от него, подмигнула мне заговорщицки и тихо сказала:
- С приветом... Белая горячка с перепою. - Села в свое кресло и крикнула. - Михаил! Ты ведь с Волосовсково района, а тут твой земляк лежит. Николай Николаич. - Обратилась она к больному, что лежал у двери. - Николай Николаич, ты ведь тоже с Волосовского района?
- Да-а.
- Ну, вот. - Успокоилась сестра, встала, положила на тумбочку книгу в раскрытом виде, чтобы не забыть, где читает, и вышла из комнаты.
- Ты из какой деревни? - крикнул Николай Николаич. Он тоже, как и Михаил, лежал на спине, устремив в потолок широко раскрытые глаза... - Ты из какой деревни?
- Из Лисино. - Ответил Михаил.
- Хэ-э! Знаю.
- А ты? - Спросил Михаил.
- Из Клопиц.
- Я там в Клопицах работал этим летом. Мост рубили...
- Правда? А я уже этим летом не видел ничего...
Помолчали.
- Не едут чего-то мои... - Тихо сказал Николай Николаич.
Михаил молчал.
- Может и в живых нет. - И сам тоже замолчал.
В палате стало тихо. Никто не шевелился... Только Ромушка жевал дольки яблока, а я резал яблоко на части и подсовывал ему в руку.
Вошла сестра... Задумалась о чем-то...И стоит
И вдруг громко, резко голос Михаила:
- Уберите книжку!
Приказ был неожиданным и странным, так что сестра даже не двинулась с места, а только внимательно посмотрела на Михаила.
- Уберите книжку! - еще нервительнее потребовал Михаил.
Книжка, которую читала сестра, лежала на тумбочке в раскрытом положении, и лежала она не на той тумбочке, что рядом с Михаилом, а на следующей, что рядом с другой пустовавшей кроватью. Чем могла мешать и раздражать Михаила эта книжка, для сестры, да и для меня, было не понятно. Тумбочка белая и книжка белая - яркого пятна она не создавала. Может быть, рефлектировала от лампы? Но и этого не могло быть - плоскость книги была выше глаз лежащего Михаила. Наконец, может быть, его смутило содержание книги? Но и это отпадало, так как под таким углом зрения Михаил мог видеть только обрез книги. И потом, она была на расстоянии трех метров от его глаз - для чтения слишком далеко.
Сестра не поняла требования Михаила, спросила, пожимая плечами:
- Эту что ли? - Взяла книгу в руку.
Михаил молчал.
- Что мешает? - Уже обиделась сестра.
- Да! Мешает...
Сестра села в кресло и углубилась в чтение, стараясь не волноваться из-за всяких шизиков.
Тут Володю, Ромушкиного соседа по кровати, схватил припадок. Я вскочил, стал держать его за ноги, сестра за руки. Она попросила устроить ноги его на кровати и помочь подвинуть его повыше на подушку. Я поднимал его ноги, ставшие вдруг как бы железными - так сильно были напряжены мышцы и жилы на них. Начался припадок у него с крика и, когда его трясло, он тоже пытался кричать, но что-то давило его за горло, и он издавал только храп.
Сестра побежала из палаты, принесла таблетки, долго уговаривала Володю принять хоть одну таблетку. Он все никак не мог понять, чего же от него хотят...
Сестра снова ушла... Пришел какой-то парнишка из больных, тоненький, худенький, наверно, заучившийся и надорвавшийся студент. Он подошел к креслу, привычным жестом взял книжку и тут же углубился в открытые страницы. Студент. - Подумал я. - Привычки школьные - читать все, что под руку подвернется.
- Закрой книжку! Вдруг, громко и злобно крикнул Михаил. - Закрой книжку! - Еще пронзительнее крикнул Михаил.
Я посмотрел на студента. Студент догадался, что это к нему. Глянул на меня
- Да! Это твою книжку просит он закрыть!
Студент растерянно заметался и быстро спрятал книжку за спину и придавил к спинке кресла... Испуганно улыбается...
Михаил не видел ни читающего студента, ни книжки. Это я знаю точно, потому что между ним и студентом стояла широкая фанерная тумбочка, к тому же Михаил почему-то постоянно держал голову неподвижно и глаза его смотрели в потолок, а в потолке зеркала-то не было. Книжка лежала за спиной студента. Мы со студентом смотрели друг на друга, соображали: то мы сделали или не то, как, вдруг, Михаил отчаянно, со слезами в голосе стал кричать:
- Закрой книжку! Закрой книжку! - В крике этом была боль человека, которого мучили чем-то невыносимо омерзительным и страшным. Михаил скрипел зубами
Мы судорожно бросились закрывать эту несчастную книжку. Я захлопывал ее, а студент шептал (воспитанный!):
- Закладку! Скорее закладку! И вложил в книгу ладонь. Держал ладонь в книге, пока я искал бумажку - вытащил ее из-под сладкой булочки, что лежала на Ромушкиной тумбочке. Оторвал кусочек бумажки, втиснул ее вместо ладони студента, захлопнул! Все! Положили книгу на кресло.
- Закрыли! - И замерли, глядя на Михаила. Спросили у него. - Все?
Он молчал, все так же глядя в потолок.
- Все? - Спросили еще раз.
- Все, - сказал он и закрыл глаза.
Студент тихо на цыпочках вышел из палаты. Я повернулся к Ромушке, стал резать ему дольку яблока... Что же такое сейчас происходило? Понять ничего не могу. - Что хоть за книга такая? Подошел, как бы невзначай, к креслу. Стою спиной к Михаилу. Смотрю на обложку книги. Генрих Гейне. Собрание сочинений, том 6. Оказывается Михаил терпеть не может Генриха Гейне? Что же так не нравится Михаилу у Генриха? Причем, не любит только развернутом виде. А в закрытом положении - безразличен. Посмотреть бы, что же там внутри. Опять кричать будет... Я быстро беру книгу, раскрываю, там, где закладка. Читаю первые попавшиеся слова: Сатана... Ведьмы... Какая-то бесовщина... Закрываю книгу, кладу на кресло.