Страница 68 из 79
В то же время без молитвы невозможно исполнить евангельские заповеди, ведь Господь сказал: без Меня не можете делать ничего [5]. И опять: молитва, когда человек небрежет об исполнении заповедей, уподобляется посаженному на каменистой почве дереву, которое не может пустить корней. Молитва – самое большое искусство и в то же время – самая простая вещь, как прост детский лепет, когда ребенок говорит «мама», чувствуя ее присутствие, ее тепло, ощущая всей душой, что без матери жизнь его невозможна. В молитве самое главное – не потерять чувство присутствия Бога как Живой Личности. Когда это чувство есть, то для молитвы нет нужды во внешних механизмах, тогда человек благодарит Господа за самый дар молитвы, за то, что он может возвести око сердца к Тому, Кому с трепетом поклоняются Ангелы. Преподобный Макарий Великий утверждает, что даже святые в своей земной жизни не достигают состояния совершенства. (Преподобный пишет об этом в своих творениях так: «Доныне не знаю ни одного человека христианина совершенного или свободного. Напротив того, если и упокоевается кто в благодати, доходит до тайн и откровений, до ощущения великой благодатной сладости; то и грех сопребывает еще внутри его» (Преподобный Макарий Египетский. Духовные беседы. С. 71).– Ред.) Поэтому спасение всегда является для человека милостью и даром Божиим.
Об этом свидетельствует также Карфагенский Собор («Определено и сие: если кто речет, что святые, в молитве Господней остави нам долги наша, не о себе глаголют, поскольку им уже не нужно сие прошение, но о других грешных, находящихся в народе их, и что не глаголет каждый из святых особо: остави мне долги моя,– но: остави нам долги наша,– так чтобы сие прошение праведника разумелось о других более, нежели о нем самом,– таковой да будет анафема» (Правила Карфагенского собора. Правило 129 // Каноны, или Книга Правил, святых апостолов, святых Соборов, Вселенских и Поместных, и святых отцов на русском языке. С. 204).– Ред.).– Авт. ^ Великими каппадокийцами обычно называют святителей Василия Великого, Григория Богослова и Григория Нисского.– Ред. ^ См.: Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17, 10). Также и псалмопевец говорит: широка заповедь Твоя зело (Пс. 118, 96). Даже самое полное и безукоризненное исполнение человеком евангельских заповедей перед совершенством законоположившего их Бога представляется недостаточным. Именно такое чувство испытывали святые, жизнь которых служит образцом исполнения заповедей Христовых для нас.
Так, например, преподобный авва Агафон, великий по жизни (V в., память 2/15 марта), умирая, говорил ученикам: «Сколько мог я трудился в исполнении заповедей Божиих, но я человек; почему мне знать, угодны ли были дела мои Богу? Не имею дерзновения, пока не предстану Богу, ибо иное суд человеческий, а иное суд Божий» (Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. С. 67–68).– Ред. ^ «Мы, таким образом, по природе обладаем естественной волей, реализация которой зависит от нашего выбора, осуществляемого гномической (разрядка наша.– Ред.) волей. Гномическая воля не является свойством природы, а составляет принадлежность личности» (Протоиерей Иоанн Мейендорф. Введение в святоотеческое богословие. Клин, 2001. С. 365).– Ред. ^ Ин. 15, 5.– Ред. ^
На псалмы
Что значит слово «святой», которое мы употребляем не только в литургической, но часто и в обыденной жизни? На основании чего Церковь канонизирует подвижников веры, свидетельствует об их святости и дает нам право обращаться к ним с молитвой? Если мы спросим у окружающих нас людей, в том числе у христиан, живущих церковной жизнью, что значит «святой человек», то получим неодинаковые ответы. Одни скажут, что святой – это человек чистой и безукоризненной жизни, другие будут утверждать, что святость – это самоотверженное и бескорыстное служение людям, третьи укажут на такие ее признаки, как милосердие, сострадание, отзывчивость человека. То есть для большинства людей святость – это наличие высоких нравственных достоинств. Однако на самом деле все это качества и свойства святости, ее проявления в различных жизненных ситуациях и обстоятельствах, а не сама святость. Все перечисленные достоинства человека, даже в своей совокупности, не дают исчерпывающего представления о том, что мы хотим определить. Слово «святость» по своему значению намного глубже. Мы не нашли ни одного его синонима, поскольку святость действительно не качество; святость – то, что делает человека новым творением, творческая Божественная сила. Святой – это человек, в котором пребывает и действует благодать. Святой – тот, кто дал в своем сердце место Духу Святому; это луч, воссиявший от Фаворского света.
Здесь, на земле, благодать можно стяжать и потерять. Жизнь даже великих подвижников представляла собой постоянно меняющиеся взаимоотношения между благодатью и человеческой волей, между святостью и грехом – то состояние, которое называется у аскетов невидимой борьбой. В вечности, когда время испытаний останется уже позади, благодать Божия восполнит недостающее [1] и соединится с душой человека неразлучно, неразрывно, навсегда; а после Воскресения она преобразит и одухотворит тела святых. Более того, святость в вечной жизни – это не статика, а вечное приближение к Божеству, вечное восхождение по духовным ступеням, вечное озарение Божественным светом (то, что на языке аскетики именуется обожением) все большей силы и интенсивности. В этом свете человек преображается и становится более и более способным созерцать Божественную красоту, сам делаясь от этого все более прекрасным, как кристалл, в котором отражаются и играют лучи восходящего солнца. Почему мы прославляем святых? Или, точнее, что мы прославляем в святых? Святитель Григорий Палама – этот вдохновенный поэт исихазма, который больше всего любил безмолвие,– в борьбе с еретиками был вынужден обобщить мистический опыт восточных подвижников в определенных богословско-философских категориях.
В этом отношении он явился продолжателем богословия великих каппадокийцев [2], сочетавших в своих произведениях опыт мистических созерцаний с блестящим знанием философии. Святой Григорий Палама, образно говоря, писал о Фаворском свете в Фаворском свете. Предвечный, вневременный и внепространственный Бог имеет бытие в Своей сущности – ипостасное, личностное бытие. Это внутренняя жизнь Божества, которая является абсолютной тайной. Она сокровенна и непостижима для Ангелов. Это Само Божественное естество, пребывающее в неприступном свете. Но есть то, что мы именуем благодатью, нетварными Божественными энергиями – силами, которые также предвечны, но могут сообщаться с сотворенным миром и воспринимаются нами как свойства и действия Божества. Святитель Григорий пишет, что Божественную благодать можно именовать Божеством. Святой становится причастником Божественной благодати, а так как Божественная благодать нераздельна и неразлучна с Божественным естеством, то святые неким непостижимым и невыразимым образом становятся общниками этого естества, оставаясь иными по природе. Поэтому, прославляя святых, мы прежде всего прославляем Бога, избравшего и освятившего их и пребывающего в них как в Своих нерукотворных храмах.
Затем мы прославляем личность самого святого, который при помощи благодати, но своей свободной волей и произволением боролся с грехом, живущим в нем, со страстями своей души и плоти, с демоническими силами, с обычаями гордого и богоборного мира. Жизнь святых – это исполнение Евангелия в различных обстоятельствах и ситуациях, исполнение, посильное человеку, так как исполнить заповеди во всей полноте – невозможно [3]. Итак, прославляя святых, мы прославляем Божественную любовь к человеку и подвиг человека, который через борьбу с собой открыл себя этой любви. В молитве мы обращаемся к святому как к личности, в некотором смысле знакомой нам по жизнеописанию. Однако этими сведениями о святом сокровенная глубина его личности вовсе не исчерпывается. В мистическом плане святой всегда остается гораздо выше, нежели мы можем знать или даже думать о нем. Основа молитвы к святым – это некое личностное ощущение. Суть его в том, что, с одной стороны, между нами и святым пролегает огромная нравственная дистанция – его святость и наши грехи, его подвиг и наши страсти, его огненная решимость служить Богу, которая была стержнем его жизни, и наша постоянная слабость и колебание. А с другой – мы близки к святому, потому что находимся с ним в одной Церкви и потому что он как причастник Божественной любви сострадает нам, грешным и несчастным.