Страница 2 из 15
моих; вспомним, как сильна, горяча, глубока бывает
молитва, когда молишься о ком-то, кого любишь, или
о чем-то важном для тебя. Сердце открыто, всё наше
существо собрано и сосредоточено в молитве.
Значит ли это, что весь смысл этой молитвы, вся ее
сила – во встрече с Богом? Нет; это значит только,
что для тебя важен предмет твоей молитвы. Потому
что когда после такой горячей, глубокой,
напряженной молитвы о любимом человеке или по
поводу тревожных обстоятельств мы переходим к
следующей теме, которая не так глубоко нас
затрагивает, и мы остываем – что изменилось? Бог
ли охладел или отошел в сторону? Нет, это просто
значит, что вдохновение и напряженность нашей
молитвы родились не от Божьего присутствия, не от
моей веры в Него, моей тоски по Богу, чуткости к
Нему, а лишь от того, что мое сердце болеет о
ком-то, о чем-то – но не о Боге. Как же тогда
удивляться, что мы не ощущаем Божьего
присутствия? Не Он отсутствует, а нас нет при
такой “встрече”. Не Он, а наше сердце остывает,
потому что Он для нас не так уж много значит.
Иногда Бог “отсутствует” еще и по
другой причине. Пока мы подлинны, пока мы
являемся самими собой, Бог может присутствовать
во встрече и может что-то для нас сделать. Но как
только мы напрягаемся быть не тем, что мы есть на
самом деле, то для нас ни сделать ничего нельзя,
ни сказать; мы становимся фиктивным, подставным
существом, а с такой нереальной личностью Бог
ничего не может сделать.
Для того чтобы мы могли молиться, мы
должны войти в отношения, которые определяются
как Царство Божие. Мы должны сознавать,
понимать, что Он – Бог, что Он – Царь, и отдаться,
поручить себя Ему. Мы всегда должны хотя бы
помнить о Его воле, даже если пока неспособны ее
выполнить. В противном случае, если мы относимся
к Богу, как богатый юноша, который не мог
последовать за Христом, потому что был слишком
богат, – как можем мы тогда встретиться с Ним?
Как часто посредством молитвы, посредством
глубокого общения с Богом, по Которому мы
тоскуем, мы просто ищем для себя немного радости;
мы не готовы продать всё, чтобы купить взамен
драгоценную жемчужину. Как в таком случае можем
мы обрести эту жемчужину? Ее ли мы ищем?.. Ведь
подобное происходит и в человеческих отношениях:
когда мужчина или женщина полюбит кого-то, все
остальные люди уже не имеют для него, для нее того
же значения. Это выражено в древнем изречении:
“Когда у юноши есть невеста, он окружен уже не
мужчинами и женщинами, а просто людьми”.
Не это ли может, не это ли должно
произойти со всяким нашим богатством, когда мы
обращаемся к Богу? Не должно ли оно стать своего
рода фоном, бледным и серым, на котором со всей
рельефностью будет выделяться единственная
значительная Личность? Нам хотелось бы иметь
один мазок небесной лазури для полноты картины
нашей жизни, в которой столько темных сторон. Бог
же готов оказаться вне нашей жизни, Он готов
взять на Себя всю ее полностью, как крест, но не
готов быть просто одним из обстоятельств в нашей
жизни.
Так вот, когда мы пришли к выводу, что
Бог отсутствует, не следует ли нам поставить
перед собой вопрос – кого мы в этом виним? Мы
всегда виним Бога, – либо обвиняем Его прямо в
лицо, либо жалуемся другим, что Он отсутствует,
что Его никогда нет, когда Он нужен, что Он не
отзывается, когда к Нему обратишься. Иногда мы
более “благочестивы”– именно в кавычках! – и
говорим: “Бог испытывает мое терпение, мою веру,
мое смирение”, и находим множество способов
обратить Божий суд о нас выгодной для нас
стороной: “Я так терпелив, что могу терпеть даже
Самого Бога!” Разве это не так?..
Помню, когда я был молодым священником,
я однажды произнес проповедь, одну из многих,
произнесенных мною в приходе. После службы ко мне
подошла девушка и сказала: “Отец Антоний, вы,
наверное, очень плохой человек”, Я ответил: “О
да, – но как вы об этом узнали?” Она пояснила: “Вы
так хорошо описали наши грехи, что, конечно, вы
сами их все совершили”. Разумеется, дурные мысли
и дурные состояния, неприглядное описание
которых я вам здесь предлагаю, вероятно, мои
собственные, но, может быть, хоть в какой-то мере,
всё же и ваши.
Если мы хотим молиться, то сначала
должны быть убеждены в том, что мы – грешники,
нуждающиеся в спасении, что мы отделены от Бога,
что не можем жить без Него, и единственное, что мы
можем Ему принести, это наша отчаянная тоска о
том, чтобы стать такими, какими Бог принял бы нас,
принял в нашем покаянии, принял нас с милосердием
и любовью. И вот молитва, с самого ее начала, – это
наше посильное восхождение к Богу, момент, когда
мы поворачиваемся к Богу, не решаясь подойти
ближе, зная, что если мы встретим Его слишком
рано, прежде, чем Его благодать поможет нам
встретить Его – встреча будет судом. Всё, что мы
можем сделать, это повернуться к Нему в
благоговении, в трепетном преклонении и
почитании, на какие мы только способны, со всем
вниманием и серьезностью, и просить Его сделать с
нами что-то, что даст нам способность встретиться
с Ним лицом к лицу, не в суд и не в осуждение, но в
жизнь вечную.
Здесь я хотел бы напомнить вам притчу о
мытаре и фарисее. Мытарь приходит в храм и стоит
позади, у входа. Он знает, что стоит осужденным; он
знает, что в категориях справедливости ему
надежды нет, потому что он не причастен Царству
Божию; он – вне царства правды и праведности или
царства любви, потому что не принадлежит ни
царству праведности, ни царству любви. Но в той
жестокой, уродливой жизни насилия, которая
является его жизнью, он научился чему-то, о чем
праведный фарисей не имел и понятия. Он научился,
что в мире соперничества, в мире хищнических
отношений, жестокости и бессердечия,
единственное, на что можно надеяться – это на
вторжение милосердия, на вторжение сострадания,
неожиданное и невероятное, которое не коренится
ни в исполнении долга, ни в строе естественных
отношений, и которое приостановило бы
закономерность жестокости, насилия и
бессердечности в повседневной жизни. Мытарь,
будучи вымогателем, ростовщиком, хищником, знал
из собственного опыта, что бывают моменты, когда
безо всякой причины – поскольку это никак не
входит в его мировоззрение – он вдруг простит
долг, потому что его сердце дрогнуло и стало
уязвимым; когда, может случиться, он не предаст
кого-то в тюрьму, потому что человеческое лицо
что-то ему напомнило или звук голоса коснулся его
сердца. Логики в этом нет; это не входит ни в его
образ мыслей, ни в его обычный образ действий.
Тут, наперекор и вопреки всему, вторгается нечто,
чему он не может противиться; и он тоже, вероятно,
знает, как часто сам бывал спасен от конечной
катастрофы этим вторжением неожиданного и
невероятного – милости, сострадания, прощения. И
вот он стоит у церковной притолоки, зная, что
область внутри храма – область праведности и
любви Божией, которой он не принадлежит и куда
вступить не может. Но он по опыту знает, что
невероятное сбывается, и тут-то он и говорит:
“Помилуй! Нарушь законы справедливости, нарушь
законы религии, милостиво сойди к нам, не
имеющим права ни на прощение, ни на то, чтобы
вступить в эту область”. И вот я думаю, что это –
исходная точка, от которой мы должны начинать
снова и снова, постоянно.
Вы, вероятно, помните место у апостола
Павла, где Христос ему говорит: Сила Моя в
немощи совершается… Эта немощь – не та
слабость, которую мы обнаруживаем, когда грешим и
забываем Бога, но такая слабость, которая
означает гибкость до конца, полную прозрачность,
всецелое предание себя в руки Божии; обычно же мы
стараемся “изо всех сил” и мешаем Богу явить Его
силу.
Когда ребенок только начинает учиться
писать и не знает, что от него ожидается, то его
рука совершенно гибко и послушно управляется
рукой матери; как только он вообразит, что понял,
и старается “помогать”, всё идет вкривь и вкось:
вот что я имею в виду, когда говорю, что сила Божия
совершается в немощи. Или же возьмите парус:
ветер может его наполнить так, что он понесет
весь корабль – только потому, что парус гибок;
если вместо паруса вы поставите прочную доску, то
ничего не получится… Железная рукавица крепка,
но как мало можно ею сделать; перчатка хирурга
еле чувствуется, еле приметна, ничего не стоит ее
порвать, но благодаря ей “умная” рука врача