Страница 60 из 83
Имея это последнее, ты можешь и за две лепты купить небо, а без него и за тысячу золотых талантов не купишь того, что можешь купить за две лепты. Почему? Потому, что когда ты от многого дал меньше, то хотя сотворил милостыню, но не такую, какую вдова; ты подал не с таким усердием, с каким она; она сама себя лишила всего, или лучше — не лишила, а все себе даровала. Бог обещал Царство не за таланты золота, но за чашу студеной воды, за усердие, не за смерть, которая не есть что-нибудь великое, но за намерение»[872]. «Твердо знай, — поучает св. Иоанн, — что бедность не бывает препятствием милостыни. Хотя бы ты был тысячекратно беден, все же ты не бедней той, которая имела только горсть муки[873], и той, у которой было только две лепты, из которых та и другая, издержав все свое имение на бедных, удостоились дивной похвалы; и великая бедность не была препятствием столь великому человеколюбию, но милостыня, состоявшая из двух лепт, была так богата и значительна, что затмила всех богачей и богатством расположения, и избытком усердия превзошла тех, которые клали много статиров»[874]. «Есть у тебя обол? — спрашивает ободряюще бедняка святитель. — Купи небо, не потому, что небо дешево, но потому, что Господь человеколюбив. Нет у тебя и обола? Подай чашу холодной воды: иже аще напоит единого от малых сих чашей студеной воды ради Меня, не погубит мзды своея.
Предметом купли и продажи — небо, а мы не заботимся. Дай хлеб и возьми рай, дай малое и возьми великое; дай смертное и возьми бессмертное; дай тленное и возьми нетленное»[875]. «Когда ты сидишь дома, приходит нищий, продающий рай, и говорит: дай хлеба и получи рай, дай подержанную одежду и получишь Небесное Царство; я не говорю тебе, сколько нужно дать, чтобы ты не медлил, ссылаясь на свои недостатки. За сколько хочешь, купи рай: дай хлеба; не имеешь хлеба, дай обол, дай чашу холодной воды; дай что хочешь, что имеешь, все принимаю, только купи рай... Не выгоды ищет продающий рай, а души сострадательной и благонамеренного сердца»[876]. И в этом случае св. отец настолько расширяет понятие милостыни, что поставляет возможность творить ее вне всякой зависимости от имения денег. «Милостыня же совершается не только деньгами, но и делами. Так, например, можно ходатайствовать, можно подать руку помощи; часто в делах ходатайство помогало даже больше денег. Итак, приведем в действие в настоящем случае все роды милостыни. Можешь деньгами? Не медли. Можешь ходатайством? Не говори, что у тебя нет денег; это ничего, и то значит весьма много, будь так расположен, как бы ты подавал деньги. Можешь услугой? Сделай и это. Например, ты врач по званию? Позаботься о больных, и это много значит. Можешь советом?
Это гораздо важнее всего; совет тем лучше и выше всего, чем большую он приносит пользу: им ты избавляешь не от голода, но от лютой смерти. Им и апостолы были особенно богаты; поэтому раздачу денег они вверили низшим, а сами пребывали в служении слову[877]. Или думаешь ты, не велика будет милостыня, если душу, предающуюся унынию, находящуюся в крайней опасности, одержимую пламенем (страсти), можешь освободить от этой болезни? Например, ты видишь друга, одержимого сребролюбием? Окажи милость этому человеку. Он хочет удавиться? Угаси пламень его. А что, если он не послушается? Ты делай свое дело и не ленись. Видишь его связанного узами (сребролюбие ведь — поистине узы), прийди к нему, посети его, утешь, постарайся освободить от уз. Если он не согласится, сам будет виноват. Видишь нагого и странника (поистине наг и странник для небес не пекущийся о добродетельной жизни), возьми его в дом свой, одень в одежды добродетели, сделай гражданином неба»[878]. И вообще св. Иоанн постоянно настаивает, что ценность милостыни измеряется не количеством подаваемого, так что все должны благотворить, причем особенно любит останавливаться подробно на примере вдовы евангельской и ветхозаветной из Сарепты Сидонской[879].
Таким образом, и всеобщность долга творить милостыню выступает в творениях св. Иоанна со всей ясностью в отношении лиц благотворящих: каждый должен творить милостыню, не исключая самых жалких калек, живущих чужим подаянием. Но, как мы сказали, эту всеобщность долга помощи нуждающимся св. Иоанн простирает и на лиц просящих, требует давать всякому просящему. Здесь св. Иоанн стоит на чистой евангельской точке зрения. Мы видели уже, что абсолютность заповеди евангельской выражается, прежде всего, в повелении: всякому просящему дай. Всякие ограничения, имевшие известное место в Ветхом Завете, отпадают. Отпадают и всякие практические соображения и размышления: как о достоинстве и нужде просящего, так и о заботе о себе. Этот пункт евангельского учения, как уже было упомянуто, выступает в несколько извращенном свете в наших систематических курсах богословия. И если освещение евангельского взгляда на собственность и на богатство мы назвали в свое время не только незаконным, но и непонятным, то относительно данного пункта учения о милостыне мы не можем назвать непонятным его приспособление к наличным условиям жизни, хотя, конечно, считаем также незаконным. Абсолютная высота и чистота евангельского учения всегда являлась камнем преткновения на пути к уяснению его отношения к жизни.
Всегда был велик соблазн заменить эту идеальную высоту высотой другого порядка, измеряемого нашей меркой... Так бывало вообще, так случилось и в понимании идеального значения милостыни. Всякому просящему у тебя дай. Заповедь эта, казалось, легко может повести к обнаружению своей внутренней несостоятельности, оказаться «непрактичной» и не столько принести пользы, сколько вреда. Насколько велик соблазн к смягчению абсолютного смысла этой именно евангельской заповеди, видно из того, что и в древней Церкви раздавались авторитетные голоса в пользу законности разборчивости при оказании милостыни, например, св. Амвросий Медиоланский, как ниже увидим. Если так было в области теоретического богословия, то тем более — в действительной жизни. Здесь высоким построениям ума пришли на помощь такие могучие союзники, как скупость и эгоизм, которые изобрели множество поводов и оснований для того, чтобы оправдать уклонение от исполнения евангельской заповеди: и ложь просителя, и леность его, и вид, и здоровье... И вот перед лицом такого затруднительного положения богословия и лицемерной маски обыденного эгоизма св. Иоанн стоит с непоколебимой твердостью на защите идеальной чистоты евангельской истины. Для св.
Иоанна ясно было, что долг творить милостыню имеет в виду не столько получающих, сколько подающих, как мы видели; что центр тяжести этого долга не в его практических результатах, но в известном настроении благотворящего. И св. Иоанн с несокрушимой энергией борется с попытками быть разборчивыми в личной милостыне и с такой яркой образностью доказывает долг подавать всякому просящему и разбивает все доводы противомыслящих, что ничего подобного мы не встречали нигде: ни в святоотеческой письменности, ни в произведениях общечеловеческой гуманной мысли всех времен. Ввиду этого мы позволим себе более характерные места из бесед святителя, относящиеся к раскрываемому теперь пункту его учения о милостыне, передать в возможной цельности. Вот, например, как выразительно говорит он о том, чтобы не пытаться даже интересоваться узнать, действительно ли нуждается человек и пришел ли он с добрым намерением. «Мы ясно знаем, — говорит св. Иоанн, — что принимаем у себя Христа, однако же не делаемся вследствие этого кроткими... Не любопытствуй, потому что принимаешь ради Христа. Принимающий и недостойного не делается виновным, но имеет свою награду: приемляй пророка во имя пророче, мзду пророчу при- имет. А кто от неуместного любопытства обходит человека, достойного удивления, тот навлекает на себя наказание.
Итак, не любопытствуй о жизни и делах, ведь за один кусок хлеба подвергать обследованию целую жизнь — это признак крайнего тщеславия. Если бы он был убийцей, разбойником или подобным тому, неужели, по твоему мнению, он не стоит куска хлеба и немногих монет?... Но я скажу тебе и еще больше: хотя бы ты хорошо знал, что он исполнен бесчисленных зол, и тогда ты не будешь иметь оправдания, если лишишь его дневного пропитания. Ты раб Того, Кто сказал: не весте, коего духа есте вы; ты слуга Того, Кто оказывал услуги метавшим в Него камнями... Не говори мне, что он убил человека: если он намеревался убить и тебя самого, и в таком случае не презирай его, когда он голоден. Ведь ты ученик Того, Кто желал спасения распявшим Его, Кто даже на кресте говорил: «Отче, отпусти им, не видят бо, что творят»... Может ли что-нибудь с этим сравниться?... Он плачет о тех, которые намереваются убить Его, беспокоится и смущается, видя предателя, не потому, что Сам будет распят, но потому, что тот погибнет... Твой Владыка целует, допускает прикоснуться к устам Своим того, который вскоре имел пролить честную кровь Его; а ты нищего не удостаиваешь и куска хлеба, не уважаешь закона, дарованного Христом... Потому не говори, что такой-то убил такого-то и вследствие этого я отвращаюсь его.