Творения

Ведь если почитатели богов прославляют бесчувственные образы и несут им все, что им дорого, хотя те и не могут всем этим пользоваться и не способны отблагодарить за эти дары, то насколько справедливее и вернее почитать живые подобия Бога, чтобы снискать милость Живого Бога? 14. Как люди смогут использовать все то, что получат в дар, и воздадут благодарность, так и Бог, пред очами Которого ты вершишь добро, одобрит и воздаст за милосердие.

14.1. Если же очевидным и превосходным благом для человека является милосердие и если божественные свидетельства и общее мнение хороших и плохих людей подтверждает, что это — лучшее благо, то очевидно, что философы были далеки от [знания истинного] человеческого блага, ибо они никому не предписывают совершать ничего подобного и сами этого не совершают, а добродетель, которая для человека является чуть ли не исключительной, считают пороком. 2. Хотелось бы поместить здесь одно суждение о философии, чтобы полнее изобличить заблуждение тех, кто милосердие называет жадностью, страхом и болезнями души. 3. Причем философы пытаются при этом отделить добродетели от пороков, что, конечно, очень легко. Ибо кто не сможет отличить щедрого от расточительного, как они делают, бережливого — от скряги, безмятежного — от бездельника, осторожного — от пугливого, если то, что является благом, имеет свои пределы? Если [добродетели] выйдут за них, то превратятся в пороки, как, например, твердость, когда она служит не только защите истины, превращается в безрассудство. 4. Твердость, если она не вызвана никакой необходимостью и без достойной причины ведет к верному риску, превращается в безрассудство. Воля, если больше притесняет других, нежели сопротивляется притесняющим, становится упрямством.

И строгость, если она не удерживается в пределах наказаний, достойных преступников, превращается в свирепую жестокость. 5. И вот философы говорят, что те, кто считаются плохими, грешат не по собственной воле и не [осознанно] предпочитают плохое, но, заблуждаясь, будучи добрыми, впадают во зло, не видя разницы между добром и злом. 6. Эти добродетели, хотя и не являются ложными, все же относятся целиком к телу. Ведь быть бережливым, постоянным, осторожным, безмятежным, смелым и строгим хотя и является добродетелью, но добродетелью этой временной жизни. Мы же, поскольку презираем эту жизнь, считаем добродетелями другие, предложенные нам [Самим Богом], о которых философы не могли даже догадываться. 7. Вот они и считают некоторые добродетели пороками, а некоторые пороки — добродетелями. В самом деле, стоики отнимают у человека все страсти, из‑за которых смущается душа: вожделение, ликование, страх и печаль. Из них первые две исходят от блага, настоящего или будущего, последние — от зла.[629] 8. Итак, все эти четыре страсти они, как я говорил, называют болезнями, присущими не столько от природы, сколько приобретенными в результате неверных суждений, и потому стоики считают, что их можно совершенно искоренить, если будет отвергнуто ложное представление о добре и зле. 9.

Дескать, если бы мудрец ничего не считал ни добром, ни злом, его не одолевала бы похоть, не охватывало бы ликование, он не поддавался бы ни страху, ни печали. 10. Скоро мы увидим, добиваются ли они того, чего хотят, или, по крайней мере, увидим, чего добиваются, имея дерзкое и почти нелепое намерение, ибо они считают, что могут исцелить [сами себя] и идти против силы и смысла природы.

15.1. То, что эти страсти являются в действительности природными, а не зависят от воли, доказывает сущность всех живых существ, подвластная всем этим страстям. 2. Перипатетики более точны, когда отрицают то, что люди могут [самостоятельно] искоренить страсти, которые на самом деле рождаются вместе с нами, и когда показывают, сколь обдуманно и сколь целесообразно Бог или, как они говорят, природа наделили нас этими страстями. При этом страсти, хотя по большей части они и порочны, могут, даже если они чрезмерны, без вреда [для человека] сдерживаться им, так чтобы в человеке их было столько, сколько необходимо природе.[630] 3. Не лишено разумности это суждение, если, как я уже сказал, все обращено не к этой жизни [поп ad hanc vitam]. Стоики же безумны, ибо не сдерживают страсти, но искореняют их и хотят некоторым образом оскопить человека, лишив его того, что он получил от природы. Это все равно как если бы они захотели отнять у оленей страх, у змей — коварство, у диких зверей — гнев, у домашних животных—кротость. В самом деле, все те страсти, которые порознь даны бессловесным животным, даны и человеку. 4. Ведь если, как утверждают медики, чувство радости скрыто в селезенке, гнев — в желчном пузыре, вожделение — в печени, а страх — в сердце, то легче убить живое существо, чем вырвать что‑либо из сердца (т. е. стремиться изменить природу живого существа). 5.

Но просвещенные люди не сознают, что когда они Отнимают у человека пороки, они лишают себя также добродетели, единственно для которой освобождают место. В самом деле, если добродетель состоит в том, чтобы обуздывать себя и сдерживать в пылу гнева, чего не могут отрицать [стоики], то лишен добродетели всякий, кто лишен гнева. 6. Если добродетель заключается в том, чтобы не давать воли телесному вожделению, то с необходимостью лишен добродетели тот, кто лишен вожделения, которое бы он умерял. Если добродетель в том, чтобы укрощать страсть к обретению чужого, то никакой, конечно, не может иметь добродетели тот, кто не имеет той страсти, к удержанию которой прилагаются усилия добродетели. 7. Стало быть, там, где нет пороков, нет места и добродетели, подобно тому, как нет места победе там, где нет никакого соперника. Так вот и получается, что в этой жизни добро не может быть без зла. 8. Страсть, следовательно, является как бы природным плодородием для души. Ведь как поле, которое от природы плодородно, зарастает терниями, так и невозделанная душа, словно колючками, покрывается само собой появляющимися, [т. е. от природы], пороками. Но как только придет истинный пахарь, тотчас, как будут удалены тернии, появятся плоды добродетели. 9.

Итак, Бог, когда сотворил первого человека, с удивительной прозорливостью наделил его прежде этими порывами души, чтобы тот мог использовать добродетель, как пашня — обработку, и поселил материю пороков в страстях, а материю добродетели в пороках. В самом деле, никакой добродетели бы не было или она была бы бесполезна, если бы не было того, через что проявлялась бы и явствовала ее сила.

10. Посмотрим же теперь, к чему еще пришли те, кто совершенно искореняли пороки. Поскольку они признают, что те четыре страсти, которые, как они полагают, рождаются из [неверного] суждения о добре и зле и через искоренение которых, как они считают, мудрец должен лечить душу, рождены природой и без них ничего не может ни совершаться, ни происходить, то ставят на их место некоторые другие. Вместо вожделения они помещают желание, будто бы страстно жаждать блага не многим лучше, чем желать зла. Равно вместо ликования — радость, вместо страха — осторожность.[631] 11. Но в отношении четвертого улучшения человека разум их подводит. Дело в том, что они совершенно устраняют печаль, т. е. горе и скорбь, что никак невозможно. 12. В самом деле, кто может не скорбеть, когда родину истощает чума, опустошает враг или попирает тиран? Может ли кто‑то не печалиться, если увидит надменную свободу, если увидит близких, друзей, мужей добрых изгнанными или жестоким образом убитыми? Если, конечно, ум такого человека не извратился настолько, что он лишился всякого чувства. 13. А потому или все страсти должны быть истреблены, или должно быть дополнено это скудное и несовершенное суждение, а именно и вместо печали следовало бы предложить что‑то другое, поскольку это вытекает из их вышеприведенных рассуждений.

Ведь подобно тому, как мы ликуем по поводу сущего блага, мы удручаемся и печалимся по поводу злого. 14. Если же стоики дали другое имя ликованию, поскольку считают его порочным, то и печали, поскольку и ее они считают порочной, подобает дать другое наименование. Отсюда ясно, что проблема состоит не в сути, а в слове. Из‑за его нехватки, несмотря на которую природа проявляет себя, стоики хотели истребить эту страсть [целиком], которая, безусловно, является великой. 15. В самом деле, я мог бы многими аргументами изобличить те изменения имен и показать либо то, что многие имена придаются одним и тем же явлениям ради украшения и обогащения речи, либо то, что имена эти не слишком отличаются друг от друга. Ведь и вожделение берет начало от желания, и осторожность рождается от страха, а ликование не что иное, как открытая радость. 16. Но сочтем, что они и сами хотят, чтобы чувствовалась разница. Ибо ведь они говорят, что вожделение — это настойчивое и постоянное желание, ликование — чрезмерно проявленная радость, страх же — избыточная и превышающая меру осторожность. Так выходит, что то, что, по мнению стоиков, следует уничтожать, они не уничтожают, а смягчают, ибо ведь они меняют только имена, собственно же суть оставляют. 17.