Царь и Революция

В большинстве статей, репортажей и хроник Филосо- фова этого времени скрыто или отчетливо прослеживает­ся одна и та же тенденция: автор (как один из «трех» — один из Мережковских) мыслит русскую и европейскую современность в рамках дихотомических схем или мета­физических конструкций: государство и церковь, наси­лие и христианство, реакция и революция, «историческая церковь» (православная или католическая) и Вселенская Церковь, освободительное движение и религиозный про­цесс, анархия и теократия и т. п. Конкретные события, встречи и интервью с политическими деятелями, взятые для «Страны» или «Товарища», Философов, как правило, сопровождал «программными» обобщениями (в духе ста­тей «Le Tzar et la Involution»). В одной из мартовских кор­респонденции 1906 года, например, он рассказывал о своей встрече с аббатом Лемиром, главой северного де­партамента, известным своими блестящими выступлени­ями в парламенте. Именно на севере Франции вследствие сильной клерикальной агитации, инспирированной па­пой Пием X, происходили самые серьезные столкнове­ния между населением и правительственными войсками во время составления описей церковных имуществ, в свя­зи с проведением закона об отделении церкви от государ­ства.

Представив аббата своим соотечественникам, Фи­лософов рассказывал: «Мы с ним говорили на тему очень специальную, об отношении христианства к светской власти, о положении церкви в России и т. п. (...) Он наде­ется, что католицизм, лишенный всяческой зависимости от государства, — обновится, воспрянет с новой силой...

В устах католического аббата такие надежды вполне по­нятны, но, с объективной точки зрения, эти надежды представляются мало основательными. Слишком ясно, что католицизму скоро будет совершенно нечего делать во Франции. Католицизм как всякая форма историческо­го христианства — великая сила, но эта сила уже чисто историческая, сказавшая свое последнее слово. (...) По­следний закон об отделении церкви от государства идей­но и морально тем и значителен, что он положил предел лицемерному союзу католицизма с властью, имеющей свои пути, свои задачи, слишком опередившие и чуждые задачам исторического христианства. Люди третьей ре­спублики мужественно и честно сказали, что им не надо католицизма, этого пережитка социальной старины, пи­тающего не революцию, а реставрацию. (...) Религиозное понимание общественности еще встанет со временем на пути государства, и с ним ему придется столкнуться, но уже, конечно, не с закостенелым, омертвелым католи­цизмом»[22].

Комментируя европейские события, Философов изби­рал политические сюжеты не только наиболее ему близ­кие, но и легко проецируемые на русскую действитель­ность, в контексте общей схемы — отношения «исторической церкви» и светской власти. «Когда полгода назад я ехал в Париж, у меня было твердое намерение внимательно присмотреться к католическим кругам Франции, — писал он в августе 1906 года. — Только что опубликованный закон об отделении церкви от государст­ва обещал столкновение католицизма со светской „без­божной" государственной властью, и было интересно знать, насколько Рим, это великое прошлое, еще жизне­способен, есть ли в нем творческие, идейные силы. (...) не может же быть, чтобы среди духовенства не было скрыто богатых энергией, просвещенных, и вместе с тем верую­щих подвижников, которые обеспечивали бы католицизму обновление и возрождение. Но я жестоко разочаровался. Таких светлых людей, по крайней мере, среди француз­ского духовенства — нет. (...) Новый закон освободил цер­ковь от всякой прикосновенности к государству, дал ей возможность исполнять без компромиссов свое служение Богу и человечеству. Она этим недовольна. В борьбе за власть видит она возможность своего спасения. Но она глубоко ошибается»[23].

Православие для Мережковских, равно как и католи­цизм, — «пережиток социальной старины, питающий не революцию, а реакцию», потому и бороться с «православ­ной казенщиной» следует самыми радикальными мерами.

Активное движение за отделение церкви от государства в России началось и получило развитие весной 1905 года, в связи с созывом по царскому указу в стенах Синода Предсоборной комиссии: с заявлением необходимости церковных реформ выступила петербургская «группа 32-х священников», позднее преобразовавшаяся в «Союз Ревнителей Церковного Обновления» («Братство Ревни­телей Церковного Обновления»), В обновленческой декларации «Об отношении церкви и священства к совре­менной общественно-политической жизни», опублико­ванной в «Речи» 11 марта 1906 года, говорилось, что «Со­юз» оценивает Манифест 17 октября как высочайший дар, церковь должна принять этот акт приобретения граждан­ской свободы и особенно оценить его этическую сторону; в документе были сформулированы программные тезисы обновленчества: «церковь не имеет права быть государст­венным институтом, собранием чиновников на службе у государства; церковь не должна оправдывать насилие и наличный государственный строй; церковь должна идти навстречу современной жизни, в том числе и освободи­тельному движению, вносить в его атеистические ряды свет религиозного сознания»; пастырю «не следует связы­вать себя с определенной политической партией и ее про­граммой (каждая из таких партий обладает только долей истины), пастырь должен уметь указать пастве те или иные недостатки программы с точки зрения евангельских норм и принципов»[24] и т.д.

В день публикации заявления 32-х прогрессивных священников в «Стране» появилась заметка «Церковь и прогресс» «эмиссара» идеи «нового религиозного сознания» Мережковских — А. В. Карташе- ва, в которой он выразил сомнение в способности совре­менной церкви взять под защиту евангельских принципов политический, социально-экономический и культурный прогресс в России; по мнению Карташева, русская цер­ковь совершенно не готова «сделать шаг навстречу рас­крытию христианской догмы», «для такого шага нужна борьба внутри церкви, а не только заявления прогрессив­ных священников»[25].

В действительности, вся дальнейшая деятельность группы 32-х протекала в рамках либерального реформа­торства и представляла собой попытку создания профес­сионального союза духовенства. В октябре 1906 года, подведя итоги деятельности обновленцев, Карташев за­ключил: «Нельзя быть оптимистом при взгляде на наше церковно-освободительное движение. (...) Все обновлен­чество есть просто профессионально-освободительное движение, и в этом качестве оно безусловно отрадно и не­поддельно-жизненно. Оно — прямой отголосок общего раскрепощения России. (...) Но что же после этого в церковном движении собственно религиозного, специфически-реформационного, обновляющего самую догму и мо­раль христианскую, расширяющего душу и могущего придать ему настоящую глубину и увлекательность? От­кровенно говоря — ровно ничего. Это движение полити­ческое по существу и сословно-бытовое по объекту своего приложения. (...) Если уж есть какая-нибудь действитель­но заслуживающая внимания церковных реформаторов задача, то это — задача оживления как бы умершего и ис­парившегося из жизни христианства путем его внутрен­ней эволюции, путем вскрытия и культивирования в его догматическом ядре подлинно-жизненного ростка, ут­верждающего космос, живую и жизнестроительную плоть мира в его полноте.

Эта задача равнозначащая, с точки зрения исторической ортодоксии, созданию грандиозной ереси, нового жизнелюбивого, могущего слиться с куль­турой и историей, христианского исповедания. Задача, очевидно, непосильная для наших обновленцев, но един­ственно целесообразная, потому что она одна обещала бы соединить сердца интеллигенции и церкви в общей рабо­те исторического созидания, сделать религию нужною для жизни общественной. (...) Ничего подобного в идей­ном и религиозном смысле нет у наших церковных либе­ралов»[26]. Еще более резко оценивал обновленческое дви­жение Философов, в декабре 1906 года он поместил в «Товарище» рецензию на первый номер еженедельника «Век» (орган петербургского Братства церковного обнов­ления) под говорящим заголовком «Бунтующие инсти­тутки»[27].

В большинстве своих статей, появившихся в «Стране», Карташев выступал проводником идей Мережковских; его публицистическая деятельность подчинялась их рели­гиозно-политической программе, в позитивной части кото­рой значилось — «анархия и теократия», а в негативной — борьба с «исторической церковью» и самодержавием; отделение церкви от государства они рассматривали (и в православии и в католицизме) как необходимую сту­пень исторического развития на пути к новому христиан­ству и церкви Третьего Завета.