Царь и Революция

Бакунин, говоря царизме, был весьма проницателен. Но он был из тех людей, кто внезапно от проницательности переходит к ослеплению. Иногда он бывал невероятно слеп, и наоборот, невероятно проницателен и глубок. С удивительной отвагой он один разорвал связь, которую никто не решался разорвать, между тремя чудовищами: царизмом, православием, народностью. Бакунин говорил о царизме как о концепции, выходящей за пределы право­славной церкви и народности, он рассматривал его как религиозную концепцию, «христианство», не выкристал­лизовавшееся в формы положительной религии.

«Народ, — говорит он, — почитает в царе символиче­ское представление единства, величия и славы русской земли. Но это не все: другие [более] христианские народы, жогда им приходится жутко, ищут своего утешения в воз­награждении за фобом, в Небесном Царе, на том свете. Русский народ, по преимуществу, реальный народ. Ему № утешение-то надо земное; земной бог — царь, лицо, впрочем, довольно идеальное, хоть облеченное в плоть и человеческий образ и заключающее в себе самую злую иронию». «Царь — идеал русского народа; это род русско­го Христа, отец и кормилец [русского народа], весь,про- никнутый любовью к нему и мыслью о его благе».

Бакунин очень справедливо заметил в отношении рус­ского народа к царю долю христианского фетишизма. Он понял, что во всех христианских церквях Христос остает­ся Христом слишком небесным; католическая церковь имеет в Папе частичное земное воплощение Христа. Что же до русского народа «по преимуществу реального наро­да», то он принял царя за воплощение Бога. В своих отно­шениях с самодержавием и в институте царизма Россия далеко выходит за пределы православия, служащего ей лишь попутчиком; с этой точки зрения она несомненно является религиозной «христианской», но вовсе не Россией греческой церквй. Царизм — это продукт священной и единственной универсальной до сих пор идеи, идеи «царства Божия на земле». Ренан, этот великий и тонкий психолог, отмечает в своей «Жизни Иисуса» (гл. XVII): «Даже в наши дни мечты об идеальном устройстве обще­ства, представляющее столько сходства со стремлениями первых христианских сект, — эти мечты являются, в изве­стном смысле, развитием той же идеи, одна из ветвей ве­личавого дерева, в котором таится в зародыше всякая мысль будущего, ствол и корень которого вечно будет цар­ствие Божие. Все общественные перевороты человечества привьются к этому слову». Нигде эта идея не была воспри­нята с большим реализмом, чем в России, с такой наивной надеждой воплотить ее во всей грубой полноте.

Но, ложно истолкованная с самого начала и уклонившаяся к древне­му язычеству, она породила в своем развитии это уникаль­ное чудовище — русское самодержавие.

Россия произвела его из темных и жгучих глубин своего религиозного чувства. Неважно, сознают ли современные крестьяне, или просто русские, такую веру, и видят ли они в царе то, что видели в нем, когда к ним приступили «с им­ператорскими орлами». Одно несомненно: народ имеет все ту же религию, что и прежде.Щсли признать, что религия, в самом широком и глубоком смысле этого слова, есть не­изменное и постоянное условие жизни всех народов, всего человечества, всякого человеческого существа, мы должны будем согласиться, что в глубине религиозности русского народа еще живет темная вера в царизм.

Если мы удовольствуемся срезанием сухой травы, не трогая ее корней, то, какие бы семена мы не разбросали, мы должны быть готовы к тому, что неповрежденные кор­ни дадут новые ростки и прошлое вернется.

Итак, царизм возник как «Царство Божие на земле». Это то, чем он считает себя и что он присвоил. Он не начал с бытия в виде земной державы и кончил превращением в божественную, но наоборот, начал с божественного бы­тия и кончил превращением в земное. Уже этим русский царизм отличается от цезаризма: цезарь получает божест­венный венец и становится императором. Долгое время русские цари короновались, не будучи императорами.

Царизм есть слияние двух принципов — империи и священства — в одной личности; воплощение власти неограниченной, потому что она одновременно божест­венная и человеческая. С одной стороны, самодержец является~первосвященником в качестве главы «единствен­ной истинной церкви»; с другой стороны, он временный хозяин мира в качестве императора.

Один Петр Великий реализовал с некоторой полнотой этот пагубный идеал царизма, поскольку он первый объя­вил себя одновременно императором и первосвященни­ком, уничтожив патриаршество. До Петра московские ца­ри отнюдь не были представителями царизма в истинном значении слова. Они были лишь на пути к тому, кто дол­жен был стать их полной исторической реализацией, к Петру. Они были слишком робки, слишком ограничены национальными пределами, слишком узко религиозны в православном и клерикальном смысле слова. Был ли императором молодой и набожный сын патриарха Фила­рета, Михаил Федорович? Он был скорее священником, и царствовал постольку, поскольку не царствовал настоя­щий священник, его отец Филарет. Ужасный цветок ца­ризма в то время лишь едва распускался. И надо признать, что условия России, особенности русского народа и пра­вославной церкви много способствовали его расцвету.

В том смысле, который мы ему придаем, то есть рас­сматриваемый как усилие к реализации «Царства Божия на земле», посредством воплощения Бога в человеческой личности, в царе земном и небесном, через человека — наместника Бога, царизм есть идея в высшей степени все­ленская, поскольку всеохватность — в его природе. Он — самое грандиозное, и в конце концов самое ужасающее проявление Вселенской Лжи. Он противен правде, не только в каждой из своих частей, но и во всей-полноте.

Когда чисто имперская, цезаристская, наполеоновская идея достигает своего окончательного развития, она имеет своей целью весь мир. Наполеон не был бы Наполеоном, если бы его мечты не простирались до мировой империи. Цезарь, через империю достигший священства как необ­ходимого завершения своей власти, был бы нелогичен, ес­ли бы не мечтал о всемирном царстве. Наоборот, Папа, священник прежде всего, тянется к преходящей власти, и он есть потенциальный хозяин мира.

Гораздо более сильный и еще более вселенский по при­роде, царизм, абсолютная власть одного, власть равно не­бесная и земная, власть над духом и над телом, надо всем человеком. Эта вселенская власть, данная единственному -человеку, и не признающая свою действенность иначе как только над собственным народом, кажется, в своей осно­ве, способна господствовать над всем человечеством. Ведь этот единственный человек, поставленный надо всеми другими, более не человек, но Богочеловек.

Определение, которое я даю идее царизма, может по­казаться преувеличенным в сравнении с фактами и фор­мами, которые она принимала в истории вплоть до сегод­няшнего дня. Но история не завершена, и споры о том, подчинены ли идеи истории или история идеям, также не кончены. Конечно, можно сомневаться в том, что Петр I сам был воистину воплощением идеи царизма; но это вовсе не значит то, что человечество не может пойти еще дальше в воплощении ужасной идеи. Человек, одновре­менно с утверждением своего существования, согласно с вечными законами своей природы, стремится к счастью, и не только к счастью, но к счастью и истине одновре­менно, к раю, осуществленному на земле, соединению земного и небесного, согласию нужд души с нуждами те­ла, — к установлению «Царства Божия на земле». Какими бы словами мы ни определили это стремление, суть дела останется все той же. Социализм, особенно рассматрива­емый как идея, сам по себе не может удовлетворить этому стремлению к «Царству Божию на земле». Он предлагает всего лишь земной рай. Человек слишком хорошо знает, что может по-настоящему жить, только если чувствует твердую почву под — и небо над собой; когда же, напро­тив, земля окружает его со всех сторон, погребает, он умирает.

Те, кто принимают социалистическую идею за высшую, всеохватывающую догму, дающую ответы на все и выводы из всего, силятся искалечить человеческую природу, умалить человека; так не относятся к социали­стической идее и по-настоящему сознательные социали­сты; они считают ее важной и даже первостепенной, но тем не менее ставят ее на подобающее ей место; а на по­следние вопросы они отвечают просто: «Мы не знаем», и решительно запрещают себе обсуждать «небесные» сто­роны человеческой истины.