Царь и Революция

Западники тщательно изучили историю борьбы разных народов с королевской властью, но уделили недостаточно внимания войнам светского государства с церковью. Меж­ду тем европейская история показывает, с каким трудом го­сударство освобождалось от ложной теократической идеи католицизма. Казалось, Лютер, энциклопедисты, Фран­цузская революция должны были бы нанести смертельный удар католицизму. Но он жив по-прежнему. Европа победи­ла королевский деспотизм, но не власть Папы.

Надо полагать, что власть Людовика XIV была по мень­шей мере столь же абсолютна, как и власть Александра III. Но, самодержавная до предела, королевская власть по са­мой своей сути отличалась от царской. Она не включала в себя теократической идеи, и потому с ней было гораздо легче бороться, чем с русским самодержавием.

Вне Франции, в Риме, жил викарий Христа, наместник апостола Петра, с согласия которого Людовик XIV царст­вовал. Как всякий самодержец, Людовик XIV мог сказать: «Государство это я», но он не мог сказать, как Царь: «Цер­ковь это я».

Галликанство полностью провалилось, и все попытки освободиться от Рима, предпринятые французским госу­дарством, привели лишь к усилению ультрамонтанизма. В истории светский меч часто брал верх над мечом духов­ным, но за этим вовсе не обязательно следовало пораже­ние теократической идеи католицизма.

Дух Бонифация VIII по-прежнему жив в папстве, он умрет только с самим Папой. Для того, чтобы отмена дог­мата о непогрешимости Папы, отмена, объявленная еще в 1682 году четвертым параграфом знаменитой деклара­ции, вошла в силу, нужно было, чтобы Людовик XIV пере­стал быть католиком. Идея поместной церкви абсолютно противоречит католицизму, основанному на иллюзии уни­версальности. «Без Папы не было бы церкви, более того, не было бы христианства», — говорил Жозеф де Местр («О Папе», введение).

Галликанство есть отрицание католической идеи, и Па­па имел основания отвергнуть декларацию 1682 года.

С католической точки зрения, отделение государства от католицизма есть contradictio in adjecto.

Государство может отделиться от католицизма, и сейчас это его священное право; но католицизм со своей стороны не может разделить себя и свой теократический идеал, не перестав быть католицизмом. «Король получает корону лишь от Бога». Так полагали галликане в эпоху Людови­ка XIV. Но теория «монархомахии» нашла поддержку в церкви. Книга испанского иезуита Мариана (De rege et regis institutione, 1603), в которой оправдывается убийство тирана, если он выступает против церкви, являлась самым явным ограничением абсолютной власти, опровержением галликанской идеи. Король получает власть от Бога, если викарий Христа, Папа, его признает. Только лишь санк­ция Папы обожествляет королевскую власть.

Сам Людовик XIV спустя одиннадцать лет после декла­рации Боссюэ отказался от нее и в письме к Папе Инно­кентию XII пообещал более к ней не обращаться. Здесь он разошелся с историей и с народом. Отныне было невоз­можно остановить антиклерикализм, борьбу Франции с Римом. Но сам по себе факт почтительного отказа Людо­вика XIV чрезвычайно важен. Он подчеркивает разницу между двумя абсолютизмами: восточным и западным.

В результате конфликта между царем Алексеем Михай­ловичем и Никоном, конфликта, закончившегося церков­ной реформой при Петре Великом, подобное отношение русского императора к церкви стало невозможным. Фран­цузский король мог лишь мечтать возглавить церковь и освободиться от папской власти, тогда как русский Царь в действительности стал главой церкви; он не только свет­ский абсолютный монарх, но и первосвященник русской православной Церкви. Он соединил в своих руках могу­щество Людовика XIV и Пия X.

Царская власть досталась нам от Византии. Согласно русским канонистам, разница между священством и им­перией (иерогини и василиа[70]) в византийском понимании вовсе не совпадает с различием между светским прави­тельством и религиозной властью на Западе. Священство и империя вместе стоят во главе одной и той же полу-священнической, полу-имперской организации, и между этими двумя властями существует лишь весьма неясное различие. Императоры на самом деле объявили симфонию желанным соотношением между церковью и государством.

В шестой новелле Юстиниана священство и империя выводятся из единого принципа, и утверждается, что, ес­ли то и другое таковы, каковы они должны быть, «между ними устанавливается счастливое согласие (симфониа[71]) на пользу роду человеческому».

Отсюда вовсе не вытекает подчинение императора духовному мечу. Западная борьба двух властей, окончив­шаяся в Каноссе, чужда Востоку. Царь, благодаря освяща­ющему его помазанию, не только император, но и перво­священник. Он соединяет в себе обе власти. Император Леонид Изавр считал себя наследником апостола Петра, который должен пасти стадо верных, а Халкедонский Все­ленский собор пожелал увидеть в Маркионе одновремен­но священника и императора, победителя в войне и хра­нителя религиозных истин.

Когда в конце XVI столетия «благочестивейший» Царь Федор Иванович установил институт патриаршества, на­чалась борьба между патриархом и царем. У патриархов, особенно Никона, естественно, развивались папистские тенденции. Никон рассматривал себя как живое и одухот­воренное воплощение Христа, открывающее истину сло­вом и делом. «Патриарх есть образ Христа, — говорил он, — а архиепископы и епископы суть образы учеников и апостолов».

Алексей Михайлович, «добрейший и православнейший», идеал русского православного царя, не подчинился требова­ниям друга-патриарха и сослал его в монастырь. И все это с одобрения восточных патриархов. На вопрос царя они от­ветили[72], что «как власть Божия на небесах объемлет все, также и власть царя распространяется на всех его поддан­ных. И так же, как вероотступник извергает себя из лона православия, так и тот, кто неверен Царю, недостоин гово­рить имени Христа, поскольку Царь есть помазанник (христос[73]) Божий, от Него получивший скипетр, державу и венец. Поэтому все, достигшие епископского сана, а осо­бенно патриархи, должны принести царю клятву верности».

Петр Великий, сын «православнейшего» Алексея Ми­хайловича, сделал последний вывод из теории помазания, поддержанной в послании восточных патриархов. Он уп­разднил само патриаршество и учредил орган управления церковью — Синод, подчинив его себе. В присяге членов Синода есть такой параграф: «Исповедую же с клятвою крайнего Судию Духовные сия коллегии быти Самого Все­российского Монарха».

А в манифесте об учреждении Сената Петр ясно указал, что оставляет за собой право провести в церкви любые ре­формы, какие сочтет благими.

Основные законы, управляющие нами в настоящее вре­мя, все еще пропитаны этими принципами. Статья XLII объявляет «императора яко христианского государя, вер­ховным защитником и хранителем догматов господствующей веры, блюстителем правоверия и всякого в церкви святой благочиния». И в связи с этим Царь в параграфе, касаю­щемся наследования трона, называется «главой церкви»[74].

Во время своего коронования император Павел I тор­жественно прочел этот акт в Успенском соборе. В Полном собрании законов (том XXIV, № 17910) перед текстами по­мещены следующие слова: «Акт, высочайше утвержден­ный в день Священной коронации Его Императорского Величества и положенный для хранения на престол Ус­пенского Собора».

Текст самого закона начинается словами: «Во имя От­ца, и Сына, и Святого Духа»[75].

Теоретически, Папа мог очень многое, не только отлу­чить Людовика XIV от церкви, но и даже, опираясь на те­орию монархомахии, расценить его убийство как кару за преступления против церкви.

Положение русского императора совершенно иное. Не только церковь не может судить Царя, но Царь является верховным судьей над церковью.

Екатерина II, немка по происхождению, друг Вольтера и Дидро, хладнокровно убившая собственного мужа, с ре­лигиозной точки зрения неуязвима. Так же, как все бес­чинства Александра VI Борджиа никоим образом не ко­леблют принцип непогрешимости Папы, так и личные качества или недостатки русского императора никак не влияют на его достоинство первосвященника.

II

В НЫНЕШНЕЕ смутное время, когда самодержавие ко­леблется, Царь решился созвать церковный собор, и для этого предварительно создал комиссию, состоящую из членов Святейшего Синода, множества епископов, про­фессоров различных религиозных учебных заведений и нескольких светских лиц.