Том Райт

Третье загадочное высказывание содержится в ответе Иисуса Иакову и Иоанну. Готовы ли они пить чашу, которую предстояло испить ему самому, и креститься крещением, которым крестился он? «Чаша», упоминаемая также в описании сцены в Гефсиманском саду, символизирует страдания и мученическую смерть. В пророческих писаниях она нередко называется чашей гнева Господня. Слово «крещение», вероятно, относилось к ожидавшим Иисуса испытаниям, на которые указывало Иоанново крещение, символизировавшее Исход из Египта. Иисус должен был разделить участь Израиля и таким образом положить начало истинному Исходу.

Мне удалось рассмотреть эти три высказывания лишь в самой краткой форме. Но, если мы используем их как средство истолкования главного символического действия пасхальной трапезы, картина вырисовывается весьма отчетливо. Иисус, очевидно, считал собственную смерть центральной частью своего призвания, неразрывно связывавшего его служение с судьбой Израиля. Это проливает свет на пророчества о страданиях, столь многочисленные в синоптических Евангелиях. Их подлинность продолжает подвергаться сомнению, однако Тайная Вечеря и изученные нами пояснения создают необходимую основу для их толкования.

Все это становится понятнее в контексте веры иудеев эпохи второго Храма в грядущее эсхатологическое искупление, как отмечал Альберт Швейцер еще столетие назад, В рамках главного повествования о пленении и освобождении прослеживается важная побочная сюжетная линия, встречающаяся в библейских и более поздних текстах. Избавлению должен был предшествовать период ужасных страданий, именуемых Мессианской Скорбью. Страшные несчастья обрушатся на Израиль, но затем наступит новый век искупления и прощения грехов. По утверждению Швейцера, Иисус предвидел грядущие испытания, «periasmos», и желал взять на себя их тяжесть. Этим объясняется его призыв к ученикам бодрствовать и молиться, дабы не подвергнуться «periasmos». Подобные предположения приобретают особую достоверность, если сопоставить их с рассказами об иудеях, также считавших себя носителями страданий израильского народа: Маккавейских мучениках, пророках и праведнике, чьи гонения, смерть и воздаяние описаны в книге Премудрости Соломона (гл. 2–3). Похожие темы поднимаются и в кумранских повествованиях.

В основе этих течений лежали различные библейские тексты: Псалтирь, Книги пророков Даниила, Захарии, Иезкииля и, конечно же, Исаии, в частности, отрывки из глав 40 – 55, посвященные праведному Рабу Божьему. Я не думаю, что в эпоху второго Храма иудеи уже рассматривали этот образ вне контекста пророчеств Исаии или что они положили образ Раба в основу особого учения об искуплении, Скорее, все эти писания свидетельствует об их уверенности в том, что страдания Израиля должен был понести один конкретный человек. Поэтому нет смысла говорить о вере иудеев дохристианской эпохи в «Раба Божьего» – Мессию, которому суждено было сострадать и умереть во искупление грехов Израиля и всего мира.

Однако было также нечто, о чем свидетельствует десятки текстов и в первую очередь Исаия, а именно: широко распространенная вера в mo, чтo страдания Израиля является частью единого божественного замысла. Наступит день, когда скорби придет конец. Настоящее ж положение дел объясняется грехом самого Израиля. Но страдания народа должны были приблизить окончание uспитаний, очищение om греха и освобождение из плена. Эma вера родилась не в отвлеченных рассуждениях, но в бедности, мучениях и изгнании. Иудеи были убеждены не только в том, чтo Яхве в свое время избавит Израиль oт скорби. Как зто ни удивительно, но в определенном смысле сами страдания должны были стать средством искупления.

Я уверен, что личность и самосознание Иисуса на пороге смерти следует рассматривать в рамках именно такого мировоззрения.

Можно достоверно восстановить образ мыслей, позволявший иудею в первом веке нашей эры заключить, что Яхве изберет своим орудием одного человека, который понесет наказание всего Израиля, и его страдания будут наполнены исключительным смыслом. При этом нетрудно поверить, что любой из израильтян мог представить себя на месте этого человека. Потому мы вправе предположить наличие подобных мыслей и у Иисуса. Позволю себе остановиться на этом подробнее.

Иисус знал, что история Израиля и, в частности, изгнание последнего достигли апогея. Он считал себя ответственным за судьбу народа в этот решающий час. Он, Мессия, должен был взять на себя всю тяжесть такой судьбы и довести ее до логического разрешения. Иисус возвестил приговор, вынесенный Яхве своему непокорному народу, и теперь ему, как и пророкам прошлого, грозила смертельная опасность. Он провозгласил, что путь в Царство Божье – это крестный путь мира и любви. Сражаться оружием врага означало для Израиля понести частичное, а затем и полное поражение. Иисус видел свою роль и призвание в том, чтобы занять место побежденного во имя спасения народа. И тогда свет Израиля мог бы вновь воссиять не только ради одних израильтян, – как Маккавейские мученики думали лишь об освобождении своего отечества, – но и для всего мира.

Подобно этим мученикам, Иисус пострадал от последствий морального разложения Израиля.

Израиль вел опасную игру с язычеством, неизменным следствием которой были страдания, претерпеваемые мучениками. В отличие om них, Иисус расценивал само стремление бороться с язычеством как признак морального в разложения. Израиль был очагом националистического революционного движения, и наказанием за что должны были стать римские мeчu, разрушенные здания и бесконечный ряд крестов за городской стеной. Иисус готовился сам понести такой крест ради спасения Израиля. Подводя итог своим npumчам, он в последний р аз поведал народу его историю, npuдaв ей новое, поразительное звучание. Однако рассказчиком и на этот раз оказался не бродячий философ, а царь изгнанного за вpama своего собственного любимого города.

Тем самым он должен был исполнить предназначение Израиля служить миру и быть светом в нем.

Именно так, я думаю, Иисус понимал свое мессианское призвание. Мы уже знаем, что Мессия должен был восстановить (или очистить) Храм и вступить в бой с врагами Израиля. Что же Иисус намеревался сделать для решения этих задач?

Прежде всего, он не собирался восстанавливать Храм в его материальной форме. Он сам готовился стать местом и средством осуществления всего, что олицетворял собой Храм. Иисус был воплощением реальности, символов которой являлась система жертвоприношений. В своем служении он избегал Храм, собственной властью предлагая прошение всем без исключения. Теперь он шел на смерть, желая этим последним и величайшим символическим примером указать людям путь, на котором все, что раньше было связано с жертвоприношениями, стало доступно через него самого.

Иисус был готов вступить и в мессианскую битву. Он уже изложил свои условия; желающий спасти свою жизнь потеряет ее, потерявший же – обретет. Вместо того, чтобы осыпать своих обвинителей оскорблениями и угрозами, подобно мученикам прошлого, Иисус, как свидетельствует многоликая раннехристианская традиция, страдал молча, произнося лишь слова прощения и надежды. Такое столь необычное для мученика поведение не поддается никакому объяснению, и тем не менее оно является достоверным историческим фактом. Всю свою жизнь Иисус поражал окружающих своим поразительным умением сострадать. Его последний подвиг во всей полноте явил его решимость отдать жизнь ради спасения ближних, о которой так часто и с таким благоговением говорила ранняя Церковь.

В другой своей работе я подробно обрисовал намерения Иисуса. Далее следует выдержка из этой работы, поскольку и в настоящий момент я едва ли мог бы что–либо добавлять или исправить.

«Иисус пришел в Иерусалим не просто проповедовать, но умереть. Швейцер был прав; Иисус верил, что Израиль ждут мессианские бедствия и что он должен взять их на себя. Думаю, Иисус пришел к этой мысли гораздо раньше, чем полагал Швейцер (Швейцер считал, что она появилась у Иисуса относительно поздно, будучи корректировкой первоначального видения). Однако это не так существенно. Существенно другое: в Храме и на Тайной вечере Иисус сознательно совершил два символических акта, вобравших в себя всю суть его служения и программы. Первый символ говорил: нынешняя система испорчена и упорствует во зле. Пришло время суду. Однако Иисус – Мессия, через которого ГОСПОДЬ, Бог всего мира, спасет Израиль и мир. Второй символ говорил: вот как произойдет подлинный исход, вот как будет побеждено зло, вот как будут прощены грехи.