Страница 25 из 30
Место, отводимое разуму и эрудиции: внимание к контексту и смыслу
Точно так же разум предполагает отказ от произвольных трактовок в пользу совокупности лексических, контекстуальных и исторических факторов. Разум устанавливает пределы необузданному полету фантазии толкователей. Взять, например, предположение, которое со всей серьезностью рассматривается современными лжеучеными о том, что Иисус был на самом деле членом египетской масонской ложи. Разум требует, чтобы всякая трактовка была осмысленной. Конечно же, вопрос о том, что считать осмысленным и разумным остается спорным, но не в той степени, чтобы свести на нет все возможные дискуссии. Для этого нам необходимо хорошо изучить окружающий контекст и содержащиеся в нем предрассудки. Вот почему возникает насущная потребность в публичных дебатах, а не в состязаниях в пустословии. Слишком часто обсуждение спорных вопросов сводится к использованию риторических приемов с целью, образно выражаясь, смести с шахматной доски фигуры противника еще до начала игры.
Разум обращает наше внимание на многочисленные выдающиеся открытия в области биологии, археологии, физики, астрономии и так далее, проливающие свет на Божье творение и состояние человека. Это, разумеется, не предполагает необходимости уступить давлению со стороны атеистической или рационалистической науки. Нельзя забывать о том, что наука, в противоположность истории, изучает повторяемые явления. Кроме того, разум не следует бездумно отождествлять с достижениями современной науки, как если бы существовало некое естественное богословие, прямой путь от пробирки к утверждениям о Боге и его царстве. Разум больше напоминает законы гармонии и контрапункта: он создает не сами мелодии, а язык, в контексте которого эти мелодии обретают свое звучание.
Таким образом, разум – не альтернативный источник истины, независимый от Писания и предания. Это необходимое дополнение, жизненно важное средство, позволяющее убедиться в том, что мы действительно прислушиваемся к Писанию и преданию, а не к отзвуку собственных голосов. Кроме того, он заставляет нас прислушиваться друг к другу, напоминая о том, что мы живем в одном мире и созданы одним Богом, который открылся нам в Иисусе Христе. Разумный диалог – это часть образа жизни, который Бог противопоставляет миру насилия и хаоса. Возможно поэтому, говоря о разумном поклонении, Павел настаивает на необходимости преображения через обновление ума (Рим. 12,2) и противопоставляет это искушению. Все вышесказанное имеет первостепенное значение как в обсуждении роли Писания, так и в других областях.
Модель драмы в пяти актах
В наше время мы особенно нуждаемся в многоступенчатом представлении о Писании, соответствующем тому, которое мы наблюдаем у ранних христиан. Необходимо признать важность жанра, художественного оформления, литературного стиля и т. п., а также значительное влияние, оказываемое ими на наше восприятие текста. Еще важнее понимать основное различие между Ветхим и Новым Заветами, его суть и причину. Пренебрегая этим различием, мы неизменно возвращаемся к бесплодным спорам между теми, кто говорит: «В Библии сказано то–то и то–то» и отвечающим им: «Ну да, а еще в Библии сказано, что прелюбодеев надо побивать камнями и что нельзя носить одежду, сшитую из разных типов ткани». Нам крайне необходимо преодолеть это препятствие и перейти к более серьезным занятиям.
Именно здесь уместно будет вспомнить об идее герменевтики «в пяти актах», которую я предложил в пятой главе книги «Новый Завет и народ Божий». Там я подробно рассуждал о том, что Библия содержит в себе модель толкования, предполагающую осознание нами своего места в общей драме и дающую характеристику каждого действия. В Писании различаются пять действий божественной драмы: сотворение, грехопадение, Израиль, Иисус и церковь.
Позволю себе три вступительных замечания к этой модели:
1) ранее предлагались и другие формулировки данной модели, но, поскольку это всего лишь модель, я рад возможности ее усовершенствования, хотя в нашем случае мы будем придерживаться первоначальной версии;
2) я с радостью признаю, что последняя сцена в новозаветной картине будущего, которая открывается нашему взору в заключительных главах Откровения, больше похожа на начало новой пьесы, написанной в продолжение прежней;
3) кроме того, я готов признать, что в моей модели делается более ощутимый акцент на грехопадение, нежели у многих других библеистов. Не имея желания спорить здесь по этому вопросу, скажу лишь, что события, описанные в Быт. 3, лежат в основе большой части новозаветных писаний, а не только Посланий Павла. Хотя в первом веке иудеи придерживались различных взглядов на происхождение зла, общее представление о совершенном творении, оскверненном грехом, было широко распространено и, скорее всего, преобладало и в раннем христианстве.
Независимо от того, что думает читатель по поводу данного алгоритма толкования, важно, чтобы мы понимали Писание и свои взаимоотношения с ним в контексте некого всеобъемлющего повествования, придающего смысл каждому отдельному тексту. Нельзя, с одной стороны, сводить Писание к набору вечных истин, а с другой – делать его «строительным материалом» для своих молитв. На структурном уровне и то и другое означало бы предательство по отношению к самому Писанию.
В соответствии с моей схемой сейчас разыгрывается пятое действие – наступил век церкви. Он начался с Воскресения и Пятидесятницы, а первыми действующими лицами стали апостолы. Основополагающим документом был Новый Завет, а предполагаемый финал ясно описан в таких отрывках, как Рим. 8,1; Кор. 15 и Откр. 21–22. В самом центре предлагаемой мною модели, а также всего многоступенчатого представления о том, как проявляется авторитет Писания, находится следующее: живущих в пятом действии связывают с четырьмя предыдущими весьма неоднозначные отношения, причина чего заключается не в нашей измене традициям своих предшественников, а, как раз напротив, в нашей верности их части истории. Если бы один из персонажей в пятом акте пьесы «Все хорошо, что хорошо кончается» начал бы вдруг повторять монологи из первого действия, пьеса потеряла бы всякий смысл. Мы должны действовать в соответствии с требованиями настоящего момента истории, сохраняя преемственность предыдущих действий (мы не вправе менять само повествование или пьесу). Но в то же время мы наблюдаем и определенный разрыв с прошлым, когда воистину начинает твориться все новое. Мы призваны хранить нерушимую верность прошлому и с радостным нетерпением смотреть в будущее. Так, например:
1)мы не должны думать, будто живем в раю, в мире, где нет зла, и поэтому можем на собственном опыте сравнивать «то, что есть» с «тем, что должно быть». Принципиально мы вправе сравнивать то, что было (т. е. Быт. 1–2), с тем что должно быть. Однако практически это трудно осуществимо, поскольку содержание первых глав Бытия сжато и стилизовано, а искупление вместо возвращения в Эдем обещает переход к новому творению, в котором старое уже не будет восстановлено в своем прежнем обличии, а предстанет перед нами в преображенном и окончательно завершенном виде;
2) нельзя воображать, будто мы живем в мире, где нет места искуплению. Поэтому мы не должны считать очевидное для нас зло вездесущим и всемогущим, с которым нельзя бороться;
3) мы живем не в древнем Израиле, поэтому – приведу лишь один пример – нам не нужно восстанавливать иерусалимский храм и возобновлять жертвоприношения;
4) мы не живем во времена земного служения Иисуса, а потому не должны считать, что временный запрет на благовестие язычникам (Мф. 10, 5–6) распространяется и на нас. (О том, что этот запрет носил временный характер, свидетельствует его отмена сразу после воскресения Иисуса в Мф. 28,19. Не всегда так легко разобраться в происходящем, но даже в самых трудных случаях, как правило, где–то кроется ключ к разгадке. Примером могут служить мучительные размышления Павла об иудейских законах.)
Сформулируем это следующим образом. Мы читаем первые две главы Бытия, как начало пьесы, в пятом акте которой живем мы сами. Быт. 3–11 представляют собой второй акт, а история Израиля от Авраама до Мессии (кратко изложенная Павлом в Гал. 3 и Рим. 4) – третьим. Читая историю земной жизни Иисуса, мы погружаемся в решающий и кульминационный четвертый акт. Мы сами не живем в нем – не странствуем вместе с Иисусом по Палестине, не видим воочию, как он исцеляет людей, проповедует и садится за стол с изгоями общества, не ломаем голову над его планами последнего путешествия в Иерусалим – однако именно это ложится в основание нашего собственного, пятого акта. Более того, рассказ об Иисусе, явление которого стало решающим моментом в истории Израиля и главным событием в истории искупления создателем своего творения, имеет первостепенную важность для действующих лиц пятого акта. Поэтому как устная традиция проповеди Иисуса, так и написание канонических Евангелий в свойственной им повествовательной манере, были и остаются одним из его основополагающих моментов.