Страница 2 из 4
Эти столь высшие интересы европейской цивилизации, конечно, - торговля, мореплавание, рынки, фабрики, - что может быть выше в глазах Европы? Это такие интересы, до которых и дотронуться даже не позволяется не только пальцем, но даже мыслью, но - но "да будут они прокляты, эти интересы европейской цивилизации!" ...Я за честь считаю присоединиться к этому восклицанию: да!
да будут прокляты эти интересы цивилизации, и даже сама цивилизация, если для сохранения ее необходимо сдирать с людей кожу. Но, однако же, это факт: для сохранения ее необходимо сдирать с людей кожу!" [3] Вот с чем не может примириться русская совесть! Кожа человека, хотя бы и маленького и ничтожного, для русской совести дороже самых грандиозных успехов прогресса.
Видит русская совесть, что для успеха цивилизации необходимо сдирать с людей кожу, - и не может успокоиться никакими речами о культуре и прогрессе. Это потому, конечно, что русская совесть имеет свой идеал, существенно отличный от европейского идола прогресса.
Где же и в чем этот идеал? Вместе со старыми славянофилами мы можем утверждать, что дух славянства определяется Православием. Жизненный идеал славянства есть религиозный идеал Православия.
Но в чем религиозный идеал Православия? Идеал Православия есть не прогресс, но преображение. О преображении человеческого естества говорит Новый Завет. О новом рождении говорил Христос Никодиму. По слову апостола Павла, кто во Христе, тот новая тварь (2Кор.5:17). Люди должны носить образ Адама небесного (1Кор.15:49). От славы в славу преображаются они от Духа Господня (см.: 2Кор.3:18).
Происходит облечение в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины (Еф.4:24). "Будет новое небо и новая земля!" - говорил Господь устами древнего пророка (см.: Ис.65:17). Нового неба и новой земли христиане ожидают по слову апостола Петра (2Пет.3:13). А пророк Нового Завета говорит: Увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали...
И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло (Откр.21:1-4).
Процесс преображения человеческого естества и твари земной будет развиваться неизменно и неуклонно, пока не скажет Сидящий на престоле: се, творю все новое!.. совершилось! Я есть Альфа и Омега (Откр.21:5-6). Некогда все покорится Сыну, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем (1Кор.15:28). Новый Завет не знает прогресса в европейском смысле этого слова, в смысле движения вперед в одной и той же плоскости.
Новый Завет говорит о преображении естества и о движении вследствие этого не вперед, а вверх, к Небу, к Богу. В своем кратком итоге Новый Завет гласит: Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф.5:48).
Идеалом преображения жило древнее христианство. Прочтите христианские писания первых двух веков - и вы увидите, как проникнуты они этой идеей нового человека. "Мы - новый народ!" - смело говорят христиане даже пред лицом языческого мира. Христианин - новый, как бы только что родившийся человек [4]. Христианство, по мысли святителя Игнатия Богоносца, есть οικονομία εις τον κοανον ανθρωπον [5].
Христиане возносятся на высоту орудием Иисуса Христа, которое есть Крест, пользуясь вервию - Духом Святым. Вера их возводит, а любовь есть путь, которым они восходят. Поэтому христиане все - богоносцы и храмоносцы, христоносцы, святоносцы [6]. Так повсюду эта идея нового человека, не прогрессивного, а нового; всюду идеал внутреннего преображения, а не внешнего прогресса.
В период расцвета богословской церковной мысли в церковном богословии существенное значение получает идея обожения, которую вы найдете у всех величайших богословов Церкви начиная с IV века. Эта идея опять ставит пред христианским сознанием как цель преображение, а не прогресс.
Наконец, идея обожения и преображения навсегда утвердилась в церковном богослужении. Наше богослужение - не слащаво-сентиментальное завывание самодовольного буржуя-протестанта в своей кирхе, не боязливая просьба несчастного католика о пощаде и помиловании, наше богослужение - гимн человека из тьмы и сени смертной, из глубокой бездны греховной порывающегося к святости, к чистоте, к Богу и к Небу, на гору Преображения.
Православная Церковь поет: "Во всего Адама облекся, Христе, очерневшее изменив, просветил еси древле естество, и изменением зрака Твоего богосоделал еси" [7]. В воплощении Сына Божия усматривает Церковь основу и залог преображения и всего естества человеческого, а потому и приглашает своих чад: "Востаните, ленивии, иже всегда низу поникшии в землю...
возмитеся и возвыситеся на высоту Божественного восхождения" [8].
Итак, идеал Православия есть преображение, а не прогресс. Не в материальном, хотя бы и самом блестящем, прогрессе усматривает свое спасение православное сознание, но с Ареопагитом исповедует, что "спасение не иначе может быть совершено, как через обожение спасаемых. Обожение же есть уподобление по мере возможности Богу и единение с Ним" [9].
При их проведении в жизнь идеалы прогресса и преображения, конечно, оказываются весьма различными. Их различие, и даже порою полная противоположность, обнаруживаются в культе. В культе, говорю, потому что и эволюционно-позитивное мировоззрение европейских народов пытается порою создавать свой собственный культ. Европеец преклонял колена пред богиней разума, потом пред человечеством, вписывал в свои святцы имена великих людей.
В Париже некогда христианский храм был обращен в Пантеон, где и теперь в довольно-таки непривлекательном и запущенном подземелье хранится давно истлевший прах Руссо, Вольтера и разных деятелей "великой" французской революции. По всем немецким городам едва не на каждом перекрестке то просто стоят, то сидят на коне фигуры Фридрихов, Вильгельмов или Бисмарка.
Все это - прегордые фараоны прогресса, славные завоеватели, творцы великих культурных событий. Но загляните в православные церковные святцы. Там тоже увидите великих и прославляемых. Но кто изображен на тех иконах, вокруг которых мы совершаем каждение, пред которыми мы поем величание и которые мы, сотворив земное поклонение, благоговейно лобызаем? Здесь изображены преимущественно отшельники, пустынники.
Они не только не были деятелями прогресса, но почти всегда принципиально его отрицали. Зато они, живя на земле, преображались, часто сияли Фаворским светом и на молитве возносились от земли на воздух. Церковь остается верна своему идеалу преображения и в век пара, электричества и авиации канонизует смиренных и некультурных подвижников. За последнее время и у нас навязываются народу разные монументы.
Плохо понятны они народу, потому что православное сознание понимает один памятник - храм, посвященный имени святого, а не великого только.
Я уже сказал, что идеалом Православия определяется дух славянства, в частности дух великого народа русского. Воспитанный главным образом Православной Церковью, русский народ в своем сознании всегда носит высокий идеал преображения, и в свете этого идеала западно-европейский идеал прогресса кажется чем-то низким, а иногда даже противным. Вот почему при всем своем смирении русский народ всегда относится к европейцу свысока.
Пред Западом готова ведь раболепно пресмыкаться только оторвавшаяся от народа интеллигенция. У русского же народа всегда несколько скептическое отношение к западно-европейскому прогрессу. Ему ясно и понятно, что за чечевичную похлебку культурной жизни европеец продал невозвратно права Божественного первородства. Немец душу черту продал, а русский так отдал, и в этом несомненное превосходство русского, потому что он так же и уйти от черта может, а немцу выкупиться нечем.
Вся культурная и политическая деятельность русскому кажется только поделием, на которое грешно отдать свою душу целиком. Интересы преображения для него несравненно выше интересов прогресса. Даже Пушкин однажды слагает такие стихи: Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова [10].
Иные, лучшие мне дороги права;