Страница 5 из 22
Немедленно за тем был открыт Собор в присутствии наместников Патриархов Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского, епископов, клириков, самого Императора Михаила и Кесаря Василия, также сенаторов, вельмож и многих других из мирян, под председательством Патриарха Фотия. На нем вслух объявили деяния Николая и, по тщательном обсуждении, присудили его к низвержению, признали недостойным церковного общения и, наконец, предали его анафеме со всеми его единомысленниками.
Акты этого Собора отослали для сведения самому Николаю в Рим с Захарией митрополитом Халкидонским и Феодором Карийским.
Но вскоре начался новый ряд событий и произошла великая перемена в императорском доме и в патриаршестве. Император Михаил, царствовавший пятнадцать лет с матерью Феодорой, девять лет - один, и год и четыре месяца - вместе с Кесарем Василием Македонянином, лишился жизни от руки того же самого Василия в так называемом дворце святого мученика Маманта. По этому поступку, Подлинно, Василия следовало бы считать чудовищем неблагодарности, если бы только не рассказывали, что Михаил, способный верить всему, по злым наветам сам хотел лишить его жизни, а тот решился предупредить Михаила, потому что знал о производимых против него кознях и клеветах.
Таким образом, Василий Македонянин остался один на престоле Императорском, провозглашен Римским самодержцем, а вскоре потом низвел Фотия с патриаршего престола, заключив его в монастырь, называемый Скепи, а Игнатия вызвал из ссылки, пославши за ним Илью Дрункария (флотского военачальника), и снова возвратил ему патриаршество. Очень странен этот внезапный гнев Императора на Патриарха Фотия, которому он всегда оказывал уважение, любовь и доверенность, так что сделал его крестным отцом своего сына.
Некоторые говорят, что Василий сделал это из желания примирить две враждебные стороны, именно: будто зная, что Игнатий низвержен с престола несправедливо, он удалил Фотия на покой до тех пор, пока Игнатий не переселится в другую жизнь. А иные говорят, что Император таким образом поступил с Фотием по некоторым личным к нему неудовольствиям, как обыкновенно поступают люди, привыкшие, чтобы им во всем повиновались, с теми, кто оказывает им сопротивление.
Но какие были между ними личные неудовольствия? Сам Фотий слегка намекает на них в одном письме своем к монаху Феодосию, а Зонара ясно говорит об этом в своей летописи под 867 годом по Р.Х., в 101 отделении. Именно: когда Василий, вскоре по вступлении своем на престол по смерти Михаила, вошел в Великую церковь и хотел приступить к причащению Пречистых Тайн, Патриарх Фотий не удостоил его причастия, обличив в убийстве Михаила.
Не могши снести этого обличения, Василий тогда же переменил прежнюю любовь свою к Фотию на величайшую к нему ненависть. То же повествует Лев Грамматик.
Фотий великодушно перенес бы свое низвержение с патриаршего престола, если бы ему позволили вести спокойную жизнь в том монастыре, который был назначен ему вместо темницы. Но воздвигнутое против него гонение тем не кончилось. Ибо, с одной стороны, Патриарх Игнатий, как скоро вступил на престол и опять получил патриаршую власть, отлучил от Церкви его и всех тех, кои были рукоположены им или имели с ним общение.
С другой стороны, Император, полагая, наверное, что Папа Николай согласится на низвержение Фотия, отправил к нему послов, чтобы он решил это дело как судия. Для присутствования при производстве дела посланы были: со стороны Игнатия Иоанн, митрополит Силейский, от Фотия Петр, митрополит Сардийский и от Императора - Василий протоспафарий. Кроме того, Император письмом просил, чтобы Папа, рассмотревши дело в Риме, прислал с вышеупомянутыми послами и своих легатов в Константинополь, дабы и здесь Собором постановить такое же определение.
Послы отправились из Константинополя, взяв с собою акты последнего Собора, на котором отлучен Папа Николай, и продолжали путь в Рим морем. Несчастный митрополит Сардийский Петр, который должен был защищать Фотия, потонул во время кораблекрушения, а прочие благополучно прибыли в Рим. Всякий легко может видеть цель, с какой Василий передавал дело Фотия в руки Папы Николая, злейшего врага Фотиева.
Василий хотел таким образом унизить, осудить и низвергнуть Фотия общим голосом той и другой Церкви, но, прибегнув к такому способу для достижения цели, он не предвидел, что Папа Николай воспользуется случаем распространить власть свою на престол Константинопольский, о которой он мечтал и которой столько домогался по случаю бывшего к нему посольства от покойного Императора Михаила.
Можно представить себе, с какой радостью встретил бы послов Папа Николай, увидев пред своим судилищем обе стороны - Патриарха Игнатия и Патриарха Фотия и достигнув того, чего он столько желал прежде и чего всячески домогался. Но он не насладился этой радостью, потому что прежде, нежели сделался судьей двух Патриархов Константинопольских, сам был отозван отсюда Верховным Судьей живых и мертвых, то есть умер в том же самом году, оставив престол преемнику своему Адриану П (867).
Этому-то новому Папе послы Константинопольские вручили грамоты и сообщили желания Императора. Папа составил поместный Собор и на нем одобрил все, что сделал Император против Фотия, признал достойными сожжения все определения Фотия против Николая и проклял Фотия и рукоположенных им, повелевая лишить их духовного сана и низвести в число мирян (чего он никак не должен был делать, потому что, если бы и справедливы были обвинения, взнесенные на Фотия, несмотря на то, совершенное им рукоположение было действительно)
, также всех единомысленников его, бывших на последнем Соборе Константинопольском; благословил всех, кто станет истреблять акты этого Собора, в особенности же Императора Василия, которого называет своим благонадежнейшим сыном и православнейшим Императором, советовал ему составить Собор в столице и назначил от себя легатами Доната и Стефана епископов и Марина диакона, для подтверждения на нем всего, что сам он сделал в Риме против Фотия, преимущественно же для того, чтобы все списки деяний Собора, на котором отлучен Николай, сжечь при всех, так чтобы от них не осталось ни йоты, а кто не захочет представить их на Собор, тому угрожал вечным проклятием и лишением самого имени христианина.
Как хотел Адриан, так все и было сделано. Ибо, как скоро послы с грамотами его прибыли в Константинополь, Император Василий созвал Собор 6 октября 869 года по Р.Х., в 3-м году своего царствования, на котором кроме самого Императора, двух сыновей его, Константина и Льва, трех адриановых легатов, Патриарха Игнатия и наместников восточных патриарших престолов (
о которых, впрочем, говорят, будто это были измаилитские послы, незадолго пред тем присланные в Константинополь от восточного эмира), присутствовали епископы, собравшиеся из восточных епархий, всего числом 102.
23 октября было пятое заседание этого Собора, который у латинян называется Восьмым Вселенским. Император повелел явиться тогда на Собор и Фотию, и когда дали знать об этом Отцам, то легаты Папы Адриана требовали, чтобы он введен был не духовными особами, а светскими, что и было исполнено. На пути Фотий сказал им, что он идет не по своей воле, а по принуждению, и потому намерен не отверзать уст своих, по словам Давида: рех, сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим: положих устом моим хранило (Пс 38:2).
Но синкелл Илия в укоризну ему отвечал, что на упорных преступников также написано в псалмах: броздами и уздою челюсти их востягнеши не приближающихся к тебе (Пс 31:9). По прибытии на Собор его спросили, соглашается ли он на определения Римских епископов, то есть на то, что постановил прежде Папа Николай, а потом на последнем Соборе Адриан, но Фотий ничего не отвечал.
Когда легаты сказали, что молчание его оскорбительно для Собора и обличает в нем явного и непростительного преступника, Фотий отвечал: "Бог слышит голос мой и тогда, как я молчу". Когда они опять сказали, что молчанием он обвиняет сам себя, Фотий отвечал: "И Иисус осужден, когда молчал". Между тем прочитаны были некоторые послания, писанные Папой Николаем, и после того патриций Ваан, обратившись к Фотию и заметив, что на этом Соборе присутствуют архиереи как Востока, так и Запада, советовал ему защищаться, потому что, когда дверь затворится, то некому будет снова отворить ее.