Страница 1 из 3
Тайна смерти малюток
Неповинные малютки... Сколько отрады и утешения вносят в нашу тревожную жизнь эти крохотные нежные существа, ежедневно, ежечасно и даже ежеминутно обновляющие наш дряхлеющий мир.1 В них как бы воочию мы видим «снисходящее на землю царство Божие», царство кротости и незлобия, любви и доверия... При виде их, несущих пред нами цель нашего бытия, как-то невольно «ощущаешь ароматный расцвет того, что всего дороже под солнцем» — расцвет чистой, еще не погруженной в мирскую суету, человеческой природы...
Но зато — какою тяжелою, невыразимою скорбью терзается сердце родителей, когда пред их полными тоски и грусти взорами блекнет и гибнет под ударами безжалостной смерти нежный, чистый цветок, когда их дети — самый незаменимый источник их тихого, мирного семейного счастия уходят в другой мир!..
Невинность — и страждет! Утешение исчезает! Чистая, незлобивая улыбка — и нет ее под печатию смерти!
Сколько, в самом деле, печали и скорби приносить нам смерть маленьких «проповедников доверчивого, беспечального существования вне греха и страсти!..»
Недаром еще глубокая, нехристианская, древность в тяжелом раздумье останавливалась пред этим печальным, но частым явлением, недаром еще и она глубоко скорбела о том, что детям приходится хоронить своих родителей и родителям — погребать своих детей...2
Правда, первородный грех прародителей сделал и нас всех повинными смерти, и поэтому смерть, как страдание, должно и каждому из нас в себе самом пережить. Но ведь по Божественному, изреченному в раю, приговору человек не должен был умирать тотчас же после рождения... Не признает ведь и слово Писания обычным явлением того, что «дети и старцы не достигают полноты своих дней» (Ис. LXV, 20; ср. Пс. CI, 25).
«И если поэтому нам непременно уже надлежит умереть, то не естественнее ли ожидать, что люди будут похищаться «из среды живых» в зрелые годы, пресыщенными жизнью и успевшими посеять в течение этой жизни семена вечной жизни.
И однако что же мы видим? Чуть ли не целая половина человечества сходит в могилу, почти не зная того, что значить «жить»... Чуть ли не целая половина его умирает, едва дохнув воздухом, едва отдав долг природе слезою, едва начав жизнь своим плачем, еще не успев вкусить жизненных радостей — словом, еще почти не успев стать человеком».3
В чем же поэтому должно искать утешения наболевшее сердце родителей, если их крошечные малютки преждевременно скрываются в сырой земле от их полных грусти взоров?
Нет, конечно, сомнения в том, что христианское богомыслие сумеет прежде всего признать смерть дитяти лишнею, нравственно воспитывающею человека скорбью, без которой немыслима жизнь, лишним испытанием, закаляющим нравственный характер родителей, умеющих, по Апостолу, «в терпении соделывать свое спасенье»...
Но зачем же тогда рождаются дети? Ужели лишь для того, чтобы лишнею скорбью удручить жизнь родителей? Какая же польза в этом рождении для самих детей, когда вечная жизнь, на которую надеемся мы, еще не может быть исповедана (1 Тим. VI, 12) ими? Что приобретают они — эти «маленькие птички», как называет детей Достоевский, от того, что рождаются, кроме боли, о которой еще не могут сказать, и кроме нежной ласки, которой еще не могут понять?4... Вот ряд тревожных вопросов, на которые в минуты раздумья ищет, несомненно, ответа пытливая мысль человека.
И этот ответ дает слово Божие, когда говорит нам о нашем вечном блаженстве, возможном при искуплении мира Спасителем. Ведь несомненно, что нет человека, приходящего в мир, для которого, в свою очередь, не пришел бы Спаситель, родившийся, умерший и воскресший и Своим воскресением заверивший и нас в существовании вечной жизни; нет человека, который бы, по вечному определению Божию, не должен иметь участия в царстве Божием. И, в самом деле, зачем бы тогда рождались люди после грехопадения прародителей, если бы они не могли обратить взора своего, исполненного утешительной надежды, на издавна обетованного и потом действительно пришедшего на землю Спасителя? Зачем бы тогда Адам и Ева остались в живых? Но так как поистине нет человека, который, кроме родителей, не был бы обязан, главным образом и прежде всего, своим рождением и Спасителю — этому истинному Свету, просвещающему всякого человека, приходящего в мир (Ев. Иоанн. 1, 9), то и нет человека, который бы не был свыше призван к вечной жизни.
Уже в факте нашего рождения заключается, следовательно, мысль, что все рождающиеся призваны в царство славы Божией. Рождение, можно сказать, есть начало этого призыва и для нас — живущих и возрожденных в купели крещенья; наше призвание в вечное царство славы и наше избрание твердо упрочено, и нам остается только его удержать (ср. 2 поел. Петра I, 10, 11; 1 Кор. 1, 8 и др.). Что же касается детей, которые не знают и не могут знать о своем высшем назначении и призвании, то на них, когда они умирают, исполняется следующее, столь утешительное слово Апостола, именно, что смерть царствует и над теми, которые не согрешили, подобно преступлению Адама (Римл. V. 14). Смерть есть сила, прившедшая по вине первых людей в мир — сила, жертвою которой кроме провинившихся падают и все их потомки. И это в особенности имеет значение в отношении к детям, которые ясно еще не могут знать и понимать, для чего они рождены: следовательно, для них смерть есть именно враг, требующий дани с того, кто сам своею греховною самодеятельностью еще не стал ее данником. Однако если смерть постигает и малюток, то препятствует ли это получить им блаженную, вечную жизнь? Будут ли они «прохлаждаемы росою благоволения» (Лука XVI, 24).5
Без сомнения. Сила того, чью, в свою очередь, силу составляет смерть, то есть сила диавола, попрана. Почему для тех, коими смерть сознается или испытывается как вражда, — для них надеждой звучит следующее слово Апостола: «Последний же враг истребится — смерть» (1 Кор. XV, 26). Теперь еще пока многие страдают и гибнут от того, что через грех вошло в мир, не зная о том, для чего они рождены: так, многие дети умирают, почти только что родившись. При воскресении мертвых зато всем будет понятно, что тот, кто на земле родился для страдания, в царстве славы Божией получит богатую награду. И тогда ясно будет, что наши преждевременно скончавшиеся малютки рождены не напрасно, что они также рождены в свободу славы чад Божиих и что кратковременными страданиями, пережитыми на земле, они снискали себе вечное блаженство на небе.
И в самом деле, может ли быть иначе? В ком первородный грех еще не ожил как грех, как сознательное и произвольное противление Божественной воле (ср. Римл. VII, 8-10) и вообще всему богоустановленному порядку, для того нет той смерти, каковая есть для другого: для того она есть начало правосудия и конец его, чего, разумеется, естественно желать всем во Христе, Которому вместе с родителями дети обязаны своею жизнью, и желать, следовательно, для того, чтобы исполнилось обещанное Им Самим избавление от грехов и нераздельных вместе с ними страданий. Если мы должны сделать из всего этого заключение, то оно может быть только таково: чем более мы страдаем под гнетом расстроенного грехом миропорядка и чем менее сами, с своей стороны, вносим в него нового расстройства, тем более для нас будет награда от Господа. А так как малютки, переживая страдания и испытывая «жало смерти», сами не причиняют зла и страдания окружающим, то, конечно, на них нет произвольных грехов: они невинны, а потому, разумеется, и блаженны.
Если же так, если умирающие, не повинные во грехах малютки блаженны, то стоящим у одра смерти родителям надо, очевидно, при размышлении о смерти своего дитяти, исходить не из той скорбной мысли, что малютка так рано взят от них, а из той, — и в этом для них должен быть источник утешения и разгадка тайны смерти детей, — что он без преступления, подобного Адаму (Римл. V, 14), подпал страданию, назначенному за грех и чрез него, как невинный, переселился на небо.
Итак, твое дитя, скорбящий родитель, изъято, как все возвратившиеся на родину дети Божии, на великий день избавленья!... Твое дитя блаженно, скорбящая мать, и ожидает блаженного воскресения!.. Правда, оно — не ангел, ибо нет человека, подобного ангелам, если он умирает; но оно — в сообществе ангелов (Евр. XII, 22, Лук. XVI 22; ср. Евр. 1, 14) и, как возлюбленное чадо Божие, равно ангелам (Иак. 1, 18; Лук. XX, 36).7 Сам Христос отверзает небесные врата «непричастным злобе младенцам».8 Он Сам дает им небесную радость, едва успеют они, «как птенцы, отлететь из материнских объятий к Создателю всех». Он Сам приемлет их ангелоподобные души и вселяет их в раю сладости. И «хорошо им там, хорошо», как говорит о почивших детях великий печальник русской земли преп. Сергий.9