Страница 9 из 46
При таком взгляде на пищу человек уже не будет служить и поклоняться рабски ей. И действительно, при таком взгляде на пищу центр тяжести совершенно перемещается. Пища будет у ног человека, какою бы роскошью ни отличалась она.Мы завалили отца Иоанна накупленными карточками, прося подписать их нам на память. Жалко нам было отца Иоанна, потому что ему приходилось очень много писать. Но, с другой стороны, каждому из нас хотелось привезти карточки своим родным и знакомым с его собственноручной подписью. В это время отцом Иоанном, по моей просьбе, был подписан большой портрет, предназначенный одному профессору нашей Академии, которого я особо глубоко чтил и уважал. Конечно, этот портрет я доставил по назначению.Удовлетворив добрую половину наших просьб, отец Иоанн оставил нас, чтобы самому идти к народу, который там, на улице, терпеливо ждал его. Мы почти вслед за ним отправились на нашу квартиру, где он обещался посетить и нас. Когда мы пришли на свою квартиру, то все комнаты уже были полны народом. Собравшиеся были в напряженном состоянии. И понятно – почему. Скоро они будут говорить "усты к устам" с ним. Скоро они будут прикасаться к его одежде, слышать его голос, обращенный к тому или другому в частности, определяющий личное горе каждого человека. Никто из них не видал еще так близко дорогого батюшку, как скоро они должны были увидеть его.
Такая близость как-то невольно наэлектризовывала всех. У ворот нашего дома стояла большая толпа, которую полицейские не пускали во двор. Иначе произошла бы страшная давка и никто бы ничего не увидел и ни о чем не успел бы спросить доброго батюшку. Нам недолго пришлось ждать дорогого батюшку. Раздалось знакомое "едет", и мы все бросились снова встречать отца Иоанна. Подхватили его с коляски под руки, стали протискиваться вместе с ним через толпу. Видя наше усердие, отец Иоанн улыбался и, шутя добродушно, говорил:– Тесными вратами и узким путем приходится входить к вам.Началась снова беседа; посыпались опять вопрос за вопросом. Каждый спешил спросить, о чем не успел спросить отца Иоанна в фотографии. Отец Иоанн по-прежнему охотно отвечал нам всем. Мы показали ему в это время письмо одного нашего знакомого, зараженного духом штундизма и толстовства. Будучи искренним человеком, он горячо просил у отца Иоанна разрешения своих недоумении. Отец Иоанн начал читать вслух все это длинное послание. В нем говорилось о бездушности нашего богослужения, о его отрешенности и отъединенности от действительности жизни, о необходимости реформировать всю нашу жизнь, при близить ее к жизни сектантов, отличающейся строгостью нравов, богатством, благими начинаниями и многими другими светлыми сторонами. Много было при этом высказано отцом Иоанном замечательного и достойного внимания.
Много глубоких, жизненных и весьма правдивых замечаний. Он говорил о великом значении нашего богослужения, того самого богослужения, которое юный скептик так старательно отрицал, о значении великом, беспримерном христианского храма...Далее отец Иоанн говорил нам о только что совершенном им богослужении, о той необыкновенной радости, какой оно наполняет душу священнослужителя, о той мощи, какую оно дает всякому молящемуся. Заходила речь о массах народа, бывшего ныне в храме, и о возможном здесь влиянии на него пастырей, о неподозреваемой многими великой силе пастырства, с которой не может сравниться никакая другая сила в мире. Говорил об условиях пастырства и подвига в настоящее время. "Жизнь не худа и теперь. Условия жизни одни и те же, и люди одни и те же, что были раньше; только надо нам трудиться и нести тот же подвиг, какой несли первохристиане. И в далеком будущем жизнь нисколько не изменится. Труженики и деятели всегда возможны и всегда будут всеми приветствуемы. Говорю опять, только нужно трудиться и работать над собой день и ночь. Царство Божие на земле, внутри нас, а не где-то там, в далеких пространствах солнц и созвездий, не на каких-то таинственных, нам неведомых островах".Отец Иоанн дал ответы и на все другие недоумения, какие высказывал в своем письме к нему наш юный совопросник. Ответы поражали нас ясностью, жизненностью и правдивостью. Мы все восторгались ими.
И нельзя было не удивляться, когда с поразительной простотой и легкостью разрешались все коллизии, по-видимому, неразрешимые, устранялись и разбивались в прах все силлогизмы, по-видимому, самые несокрушимые. В каждом слове его слышалась поразительно глубокая вера: мы слушали "не препретельные слова", а видели "явление духа и силы". Такое слово невольно, как-то мистически увлекает слушателей и настраивает их на новый тон. Люди, владеющие подобным словом,– вожди народа и полновластные владыки душ и сердец человеческих!..В то время, как мы говорили с отцом Иоанном, радушная и гостеприимная хозяйка приготовила небольшую трапезу и просила отца Иоанна благословить ее. Как ни торопился отец Иоанн, однако согласился еще несколько минут провести вместе с нами. Как и у П. П. Шаумана, он ласково угощал всех нас дарами своих почитательниц. На столе оказалась одна рюмка, а нас было много. Батюшка скоро вышел из этого затруднения.– Господа, у нас с вами одна жизценная чаша: и на столе стоит одна чаша. Давайте и выпьем из одной чаши, – сказал он.Налил себе рюмку, отпил из нее немного и начал по очереди нас угощать тем, что там оставалось, наливая рюмку снова, когда в ней оставалось уже очень мало. Подходя к каждому из нас, он говорил что-либо милое, сердечное, ласковое, доброе. К некоторым из нас подходил два раза, к другим – три. Ко мне подходил два раза.
Как все было здесь просто, мило, сердечно и любезно. Потом отец Иоанн разрезал сам белый хлеб и начал угощать им всех нас по очереди. Слышались благословения, благожелания. То одна голова, то другая голова юнцов исчезала в объятиях дорогого батюшки. Некоторых он целовал в лоб, в голову. Как хорошо нам было тогда. У нас у всех была не только как бы одна душа, но и как бы одно тело. Никому из нас не хотелось, чтобы эти минуты прекращались хоть когда-нибудь. Но отца Иоанна давно уже поджидали в соседних комнатах. Мы отняли у него немало драгоценного времени. Как ни приятно было нам, а пора было и прощаться с нами. Благословив еще раз нас, отец Иоанн вышел от нас в соседнюю комнату. Растроганный до глубины души всем, что только что видел, слышал, ощутил своим сердцем, я вышел во двор. Был прекраснейший солнечный день. Воздух обильно напоен свежестью всюду кругом распускающейся зелени. Было как-то необыкновенно мягко, тепло. За воротами, которые были заперты, раздавались голоса людей, поджидавших батюшку. Когда я стоял в глубокой задумчивости, перебирая в своей памяти все виденное мной, недалеко от меня что-то промелькнуло в воздухе. Это что-то так быстро пронеслось мимо меня, что я не успел даже ясно различить его очертаний. Я пошел к тому месту, где вслед за этим аэролитом послышался глухой звук от падения этого "чего-то" на сырую землю. Что же оказалось?
Когда я подходил к тому месту, то увидел поднимающегося с земли паломника с котомкой за плечами, обутого в лапти. Бедному так хотелось проникнуть в огражденный двор, что он, не имея возможности проникнуть в него вратами, решил "прелазить инуде". Забрался на дерево, с него хотел перебраться через забор, но как-то оступился и спутешествовал неожиданным способом на землю, успевши только перевернуться в воздухе со своей котомкой. Зато скоро...Отец Иоанн уже выходил из нашего дома, окруженный народом и залитый весь солнечным светом. Лицо его казалось озабоченным, взор устремлен куда-то вдаль. Он как бы не видел толпы. Все теснились к нему, ловили его руки, хватали его за полы рясы, в несколько голосов спрашивали его, другие о чем-то горячо молили. Все это обычные сцены там, где появляется отец Иоанн. Батюшка не только благословлял и подавал духовную милостыню бедным страдальцам и мученикам жизни, но и многих наделял щедро вещественной милостыней. Наконец, мы усадили дорогого батюшку. Распахнулись ворота, сильная резвая лошадь быстро покатила пролетку. Мы долго провожали глазами дорогого гостя. За ним бежала пестрая толпа, окружая его коляску со всех сторон. Словно это была какая особая почетная стража. От быстрого бега у бежавших болтались за плечами сумки, слетали шапки, платки, трепались волосы.