Страница 29 из 46
Лента колыхалась, свертывалась, запутывалась в большие клубки, снова распрямлялась. Когда все вокруг меня пришло в беспорядочное движение и послышались возгласы: "Батюшка!.. Кормилец наш!.. Вот он!.."– я был уже за воротами, на большом дворе церковного дома. В здание было несколько ходов. У одного из них, налево, стояла группа человек в десять. Нетрудно было догадаться, что через этот именно ход должен был пройти отец Иоанн, и я направился в эту сторону. Шум около дома на улице между тем как-то сразу оборвался. Сзади себя я услыхал стук колес быстродвижущегося экипажа. Я остановился. Ворота были уже на запоре, однако во дворе собралось много народа. Все бросились к пролетке-одноколке, в которой сидел отец Иоанн, поддерживаемый своим домашним секретарем. Он издали раскланялся со мной и что-то говорил при этом, но что именно, я не мог разобрать. Когда он вышел из пролетки, мы поцеловались, и я сказал, что прошу его уделить мне пять минут для беседы.– Только пять минут, – ответил отец Иоанн, – потому что в эти часы я никого не принимаю.Я пошел за ним в толпе. Когда отец Иоанн поднимался по ступенькам крылечка в свою квартиру, у него стали просить благословения ожидавшие его здесь учащиеся.– Экзамен у меня завтра. Батюшка, благословите! – говорил гимназист.– Благословите и меня, у меня тоже экзамены, – говорила девочка в форменном платье.– И меня благословите!
И меня, – слышалось со всех сторон.Отец Иоанн что-то говорил детям, но что, я также не мог разобрать. Видно было, что у него были отношения к ним самые сердечные, а мальчика-гимназиста он о чем-то расспрашивал.Квартира отца Иоанна помещалась на втором этаже.Первая комната, в которую я вступил, была кухня. Из нее дверь вела в столовую, небольшую комнату с обеденным столом по середине и большими киотами с иконами и зажженными лампадами в двух углах. По стенам стояли стулья различной формы без всякой выдержки не только в стиле, но даже и в цвете. Тут же стоял крашеный шкаф для одежды. Стол был покрыт белой скатертью. Из столовой еще две двери вели в две соседние комнаты, но внутренность этих комнат мне была не видна. В общем, обстановка напоминала помещение небогатого сельского священника: все было просто, без каких бы то ни было претензий на комфорт, но в то же время здесь веяло теплом и уютностью.Когда я вошел в столовую, отец Иоанн был в соседней комнате. Он вскоре оттуда вышел и предложил мне сесть. Он снял с себя на ходу свои регалии и рясу и остался в шелковом небесного цвета подряснике. Рясу он сам же повесил в шкаф.Светлый подрясник вполне отвечал вообще его светлому виду. Передо мной был человек среднего роста, довольно хорошо сложенный и очень цветущий на вид, с белым чистым лицом и ярким румянцем на щеках, которому никак нельзя было дать его семидесяти лет.
Волосы на голове были не густые, короткие и с сильной проседью. Бровей у него почти не было. Небольшие голубые глаза смотрели и сосредоточенно, и живо. От глаз шли к вискам лучеобразные морщины. В общем, у него было большое сходство с известными его портретами. Двигался отец Иоанн быстро, но его ноги, видимо, тяжелели. Слышал он туговато. В движениях рук особенно сказывалась порывистость, но голос его по-прежнему был тверд, звучен, моложав.Раздеваясь, он сказал мне, что был на освящении санатория в Виндаве и что там была императрица Мария Федоровна.Разговаривая со мной, он несколько раз выходил в соседние комнаты. Выходил он и на кухню и с кем-то разговаривал здесь. Я не видел его собеседника и не слышал, о чем он говорил, но было заметно, что тот был возбужден и по временам говорил с плачем. Отец Иоанн слушал молча и только изредка вставлял свои вопросы. И это, по-видимому, успокоительно действовало на говорившего. "Ну, не в деньгах счастье, – сказал наконец отец Иоанн, – ты это помни!" и отпустил собеседника, еще ранее дав ему поручение принести лафиту. Вероятно, это был местный купец.Свою беседу с отцом Иоанном я начал сейчас же, как вошел в столовую. Говорил я спешно, чтобы не задерживать его.
Выслушав меня, отец Иоанн распорядился, чтобы приготовили самовар.– Мы с батюшкой чайку напьемся, – добавил он.Сам он говорил мало: или только спрашивал, или вставлял короткие замечания в мои слова.Служанка между тем подала самовар. Чай отец Иоанн сам принес из соседней комнаты, в бумажной обертке, и сам же заварил. Разливал чай тоже сам. Перед чаем распорядился подать хересу. Когда принесли бутылку, он отослал ее назад.– Мы еще не обеднели, – сказал он шутливо и приказал подать какую-то другую. Когда подали новую бутылку, он налил две небольших рюмки.– Пей! Это укрепляет, – сказал он, чокнувшись своей рюмкой о другую рюмку.– Мне доктора запрещают пить, – сказал я, не столько, впрочем, для того, чтобы отказаться, сколько затем, чтобы выслушать его мнение.– А я разрешаю, – сказал он решительно.И действительно, я едва ли когда испытывал более хорошее действие от вина, как в этот раз.Два стакана чаю отец Иоанн выслал кому-то в соседнюю комнату.За чаем он спросил меня, где я остановился. Я сказал.– Почему же не в "Доме трудолюбия"?– Там дорогие комнаты.– Вам должны и так дать номер. Скажите от моего имени, чтобы вам дали номер. (Таким добрым предложением я постеснялся воспользоваться, тем более что надеялся видеть его на другой день и на той квартире, которую занимал.)Я пробыл у отца Иоанна около сорока минут. При уходе он предложил служить с ним наутро Литургию.
Я сказал, что не был на вечерне и вообще не готовился.– Это ничего,– сказал он. Еще когда я сидел у отца Иоанна, я слышал по временам стук в наружную дверь его квартиры. Выходя от него, я заметил у дверей на лестнице несколько мужчин и женщин из простонародья. Видимо, они следовали словам Евангелия: толцыте и отверзется.В квартире меня ожидали с большим нетерпением. О том, что мне удалось добиться у отца Иоанна приема, здесь уже знали и, как только я вошел в комнату, меня сейчас же осыпали вопросами.Что батюшка говорил? Как принял? Как он себя чувствует и так далее, и так далее.На другой день народ собрался к церкви в ожидании отца Иоанна еще до звона к утрени; но отец Иоанн приехал в церковь, когда служба уже началась, часов около шести. Во время утрени он часто выходил в соседний придел молиться. Выходил и на клирос. Из алтаря не было видно его, но, когда он показывался народу, это можно было заметить по тому волнению, какое сразу поднималось по временам среди молящихся. По временам слышались истерические выкрики: "Батюшка, дорогой, батюшка!" Одна женщина так громко кричала, что ее вывели из церкви. Канон отец Иоанн читал сам. Входную перед Литургией служащие иереи (нас было пятеро) читали без отца Иоанна.Служил отец Иоанн своеобразно.
Возгласы произносил, по-видимому, с крайним напряжением всего организма; слова не растягивал, по и не сливал, а произносил каждое слово отрывисто и отдельно. Два раза, заметил я, он во время Литургии вытер свои глаза платком. Произносил и свои молитвы. Движения его также были свободны и естественны и, по обыкновению, порывисты. На все окружающее, по-видимому, он мало обращал внимания. Причащал он сам. Двум отказал в причастии – без всяких объяснений. Одна была девушка, почти что девочка– лет пятнадцати-шестнадцати. Когда отец Иоанн сказал, что не станет ее причащать, она растерянно осмотрелась вокруг себя, сошла с амвона, потом снова стала в ряды идущих к причастию. После отпуста отец Иоанн обратился к причастникам с поздравлением. "Имею честь поздравить вас с принятием Святых Тайн", – сказал он и к этим словам присоединил несколько наставлений.Когда окончилась Литургия, к отцу Иоанну стали подходить с разными просьбами: кто о молитве, а кто – о материальной помощи. С нами служил приезжий откуда-то молодой дьякон, больной и плохо одетый. Он просил помощи на содержание семьи. Отец Иоанн дал ему что-то около восьмидесяти рублей. О помощи просил еще какой-то светский человек; он много и со слезами говорил о своей больной жене. Отец Иоанн дал ему двадцать восемь рублей. Мой компаньон отец Варфоломей получил на свою новостроющуюся церковь сто рублей.
Деньги отец Иоанн доставал из кармана своего подрясника, где они лежали в нераспечатанных еще конвертах. Благотворил он охотно и без какого бы то ни было душевного смущения. Тут же в алтаре он диктовал своему секретарю ответы на телеграммы, получавшиеся в весьма большом количестве.Вокруг отца Иоанна, в общем, все были в приподнятом душевном состоянии: кто переживал радость возрождающейся надежды, кто – облегчение теперь же удовлетворенной нужды, а кто переживал просто благоговейное чувство, при виде нравственной мощи человека, к которому устремлены взоры тысяч и тысяч людей с самыми разнородными и глубоко волнующими ожиданиями. Но хотя отец Иоанн был центральной фигурой и в алтаре и в храме вообще, все наполнял собой и был предметом исключительного внимания всех молящихся, так что все другие были незаметны при нем; при всем том отнюдь нельзя было чувствовать, чтобы он, единственно большой в среде других, кого-либо стеснял, пригнетал, подавлял. В его отношениях к другим не было заметно и в малейшей степени величия, сознающего свое достоинство и потому всегда если не высокомерного, то, во всяком случае, покровительственно-снисходительного. О нем нельзя даже сказать, что он был как отец в кругу близких ему членов семьи. Скорее тут шло бы другое сравнение – он был как старший и ответственный руководитель среди работников, занятых большим и важным делом.