Страница 5 из 27
Первою добродетелью, которую стяжать пожелал, является у него любовь к мудрости; за нею, как никое сопряженное с нею жребя, последовало целомудрие; обоим помогало воздержание; а негорделивость и незлобие последовали за презрением денег; ибо нет другого источника для тщеславия и гордости, если любостяжание не вводит за собою сии страсти. О патриархе Аврааме повествуют, что он, изучив философию Халдеев, когда уразумел стройное и правильное положение и движение звезд, знанием о сих предметах воспользовался как ступенью к созерцанию высочайшего блага, рассудив, что если таково подлежащее чувству, то каково должно быть то, что превыше чувства; и таким образом достиг искомого, как бы став на ступень внешней мудрости и ею настолько возвысившись, что чрез нее приблизился некоторым образом к предметам непостижимым.
Так и сей великий муж, изучив прилежно внешнюю философию, тем самым, что для многих служит опорою язычества, был приведен к уразумению христианства, и оставив ложную религию отцов, взыскал истины сущего, из самых трудов внешней философии познав несостоятельность языческого учения. Ибо заметив, что философия как еллинская, так равно и иноземная, в учении о Боге разделяется на различный мнения, и что представители сих мнений между собою не сходятся, а каждый усиливается при помощи изысканных доказательств дать перевес своему мнению, — он их, как в междоусобной войне, взаимно друг друга ниспровергающих, оставил.
Воспринимает же твердое слово веры, подкрепляемое не какими-либо утонченными умозаключениями и искусственными словоизвитиями, но простыми словами всем равно возвещаемое, которого достоверность заключается в том самом, что превышает вероятие. Ибо если бы учение, о котором говорим мы, было таково, что можно объять его силою человеческой мысли; то оно ничем не различалось бы от Еллинской мудрости, поелику и Еллины, что в состоянии понять, того и существование признают; но так как уразумение высочайшего естества недоступно мысли человеческой, то посему, место мышления заступает вера, досягающая до того, что превышает ум и разумение.
Посему, как о Моисее писание говорит, что он научен был всей премудрости египетской (Деян.7, 22.): так и сей великий муж, прошедши все учение Еллинов и опытом дознавши слабость и несостоятельность их положений, делается учеником Евангелия. Впрочем, прежде нежели введена был (в церковь) чрез таинственное и духовное рождение, он достиг такого совершенства в жизни, что не внес в купель (крещения) ни какой греховной скверны.
Когда же он жил в Египте, в большом городе Александрии, куда отовсюду стекалось юношество учиться философии и врачебной науке; то сей юноша украшенный целомудрием свыше своего возраста, был неприятным зрелищем для своих сверстников; потому что похвала чистоты его служила укоризною для ведущих жизнь нечистую. Итак, чтобы сколько-нибудь оправдать себя тем, что не одни только они кажутся таковыми, развратники придумали некоторый коварный замысел, чтобы нанести какое-нибудь пятно на жизнь великого.
Для оклеветания его они употребляют распутную женщину из непотребного дома, известную бесчестным поведением; вот, когда он, по своему обычаю, в избранном обществе с важным видом рассуждал и беседовал с ним о каком то философском предмете, подступает женщина с притворною ласкою и нежностями, всеми своими словами и действиями показывая вид, будто она имеет с ним связь; далее говорит, что она обманута в условной плате, присовокупляя по бесстыдству и поводы, которые были причиною лишения сей платы.
Когда знавшие его чистую жизнь вознегодовали и воспылали гневом на сию женщину, он нисколько не возмутился вместе с теми, которые из за него рассердились и, будучи оклеветан, не высказал ничего такого, что свойственно негодующему; не призывал свидетелей своей жизни, не отрицал порока клятвою, не обличал злобы тех, которые устроили против него этот замысел; но обратившись к одному из своих товарищей, спокойным и равнодушным голосом сказал: такой-то!
Отдай ей деньги, чтоб она более не докучала и не мешала нашему предположенному занятно и разговору. Когда получивший такое приказание, узнав от блудницы, сколько она просила с него денег, тотчас же все ей отдал, и когда навет развратников против целомудрого достиг цели и плата находилась уже в руках бесчестной женщины: тогда от Бога является свидетельство о целомудрии юноши и обличение клеветы товарищей.
Ибо тотчас же, как только приняла в руку деньги, поверженная лукавым духом и с диким скрежетом испуская нечеловеческий вопль, она падает ниц посреди собрания, внезапно представив собою присутствующим ужасное и страшное зрелище: распущенные волоса, терзаемые ее руками, глаза на выкате, рот, испускающий пену. И не прежде перестал душить ее демон, как оный великий муж воззвал к Богу и умилостивил Его за нее.
Таковы повествования о юности сего великого мужа, начало по истине достойное его после дующей жизни. Но и сие чудо таково, что, если бы нечего было еще другого сказать кроме сего, то и тогда за это одно, ни пред кем из прославившихся добродетели, он не должен занимать второго места в похвалах. Богатый, юноша, живущий на чужбине и поселившийся в многолюдном городе, в котором, потому что юноши свободно предаются удовольствиям, чистота жизни целомудренных служила укоризною неразумным, —когда ни мать не следила строго за его поведением, ни отец не руководил его в ежедневной жизни, бесстрастием возвысился до такой степени добродетели, что соделал свидетелем своей жизни Всевидящего, который жестоким ударом обличил клевету женщины!
Можно ли что-нибудь еще больше сего придумать для похвалы его? можно ли достойно надивиться ему? Умом преодолев природу и, как некое ручное животное, подведши юность под ярмо разума, он стал выше волнения всех естественных страстей; возбудив к себе зависть, которая сопровождает все прекрасное, стал выше и ее, когда не захотел мстить друзьям за их коварство, и ту, которая служила для них орудием, чтоб обесславить его, облагодетельствовал, избавив ее от демонского мучения молитвою.
Таков, как знаем мы из истории, был Иосиф; на его волю также представлялся случай совершить беззаконие с женою господина, когда она безумно увлеклась красотою юноши; свидетелем его дерзости не было бы никого из людей: однако он, взирая на (всевидящее) око Божие, предпочел лучше показаться порочным, чем быть таковым, лучше подвергнуться наказанию злодеев, нежели самому быть злодеем.
Но можно, пожалуй, сказать в похвалу его больше того, что повествуется об Иосифе; ибо не одинаково возбуждает отвращение к осквернению: беззаконие прелюбодеяния и тот порок, который по-видимому имеет меньшую степень греховности. Итак, кто в таком случае, где не угрожало никакой опасности со стороны законов, самое удовольствие, от греха происходящее, почел страшнее наказания, тот или превзошел Иосифа величием дивного поступка, или никак не может быть поставлен ниже его.
Таково начало его жизни: какова же самая жизнь? Когда по окончании полного обучения внешней мудрости, он встретился с Фирмилианом, одним из благородных юношей Каппадокийских, подобным ему по нравам, как то показал сей последующею своею жизнью, соделавшись украшением Каппадокийской церкви; то открыв сему другу образ своих мыслей и своей жизни, как бы это было пред самим Богом и узнав, что и сей имеет такое же желание и стремление, оставляет все занятия внешнею философиею и приходит вместе с ним к главному в то время руководителю в Христианской философии,—то был Ориген, весьма славившийся своими сочинениями, показывая этим самым не только любовь к учению и прилежание, но также сдержанность нрава и смирение духа; ибо будучи сам исполнен такой мудрости, не счел для себя унижением прибегнуть к другому учителю в науках божественных.
Проживши у сего учителя потребное для изучения их время, он, не смотря на то, что многие просили и удерживали его в чужой земле и убеждали остаться у них, предпочетши всему землю его родившую, возвращается опять в свое отечество, принося с собою богатство многоразличной мудрости и знания, которое подобно купцу нажил чрез обращение со всеми, получившими известность во внешних науках, мужами.
Для умеющего правильно судить о вещах, не совсем маловажным для похвалы его покажется конечно и то, что он пренебрег такой общей просьбою города, не обратил внимания на старание всех лучших в нем людей оставить его здесь, и на подобное желание пребывающих там знатных людей; ибо у всех у них была цель, чтоб остался при них такой великий муж и направляя к добродетели был законодателем их жизни.