Страница 23 из 57
Посему говорит: «мало егда преидох от них» (Песн. 3, 4), оставив всю тварь, и прошедши все умопредставляемое в твари, миновав всякий доступный путь, верою «обретох» Любимое, и уже не выпущу из объятия веры Обретенного, держась Его, пока не будет внутри «чертога» моего. А чертог, без сомнения есть сердце, которое тогда делается вместительным для Божественного вселения, когда возвращается в состояние, в каком было первоначально при образовании своем «заченшею».
И, конечно, кто под именем «матери» будет разуметь первую причину нашего устроения, тот не погрешить. Но время Божественные вещания снова предложить в буквальном их чтении, чтобы речения сии применить к обозренному. «На ложи моем в нощех исках Егоже возлюби душа моя, исках Его, и не обретох Его, воззвах Его, и не послуша мене. Востану убо, и обыду во граде, и на торжищах, и на стогнах, и поищу, Егоже возлюби душа моя: поисках Его, и не обретох Его.
Обретоша мя стрегущии, обходящии во граде: видесте ли, Егоже возлюби душа моя? Яко мало егда преидох от них, дондеже обретох, Егоже возлюби душа моя: удержах Его, и не оставих Его, дондеже введох Его в дом матере моея и в чертог заченшия мя» (Песн.3,1-4). После этого невеста снова по человеколюбию беседует со дщерями иерусалимскими (которых прежде сравнительно по красоте с невестою, уподобленною крину, Слово наименовало тернием)
и, заклиная силами мира, возбуждает к равномерной любви, чтобы изволение Жениха и на них оказалось действенным. Но в предшествовавших беседах говорено было, какой это мир, в котором сии крепости и силы, и какое это изволение Любимого от всего сердца и от всей души, и потому нет потребности снова длить слово о том же, когда обозрен уже нами смысл сих речений, достаточно объясняющий разумеемое в сем месте.
Напротив того, поступим к продолжению слова, если только возможно будет и нам взойти с этою совершенною голубицею, воспаряющею в высоту, и услышать голос друзей Жениховых, в чудо вменяющих восхождение ее от пустыни, которое тем паче увеличивает изумление в зрителях, что пустыня производить подобную, так что уподобляется она красоте дерев, возращенных в пустыне испарениями благоуханий; а благоуханиями были смирна и ливан.
Вместе с испарением их восставала и восходила вверх какая-то пыль утонченных ароматов, так что вместо сей пыли, растворенной в воздух, было разлияние тонких ароматных частиц, от чего пыль подымалась прямо ввыспрь. Читается же сие так: «кто сия восходящая от пустыни, яко стебло дыма кадящее смирну и ливан, от всех благовоний мироварца?» (Песн. 3, 6).
Если кто с точностию вникнет умом в сказанное, то найдет истину учения, какое мы предуразумели. Как в зрелищных представлениях, хотя одни и те же показывают в действии данную им историю, однако же зрители об изменяющих разными личинами на себе вид думают, что являются совершенно другие, и в являющемся теперь рабом и частным человеком вскоре потом видят витязя и воина, и он опять, оставив наружность подчиненного, принимает на себя вид военачальника, или даже облекается в образ царя: так и преспевая в добродетели, не всегда с теми же отличительными чертами остаются, по причине вожделения высших благ, преобразующиеся «от славы в славу» (2 Кор. 3, 18)
; а напротив того, непрестанно, по мере преспевающего в каждом совершенства сих благ, просиявает особая некая свойственная жизни черта, из одной изменяемая в другую, по причине приращения благ. Посему, кажется мне, удивляются видимому друзья Жениховы, которые еще прежде знали невесту доброю, да и «доброю в женах» ; а после того убрали красоту ее «подобием злата с пестротами сребра» (Песн. 1, 10).
Теперь же, не усматривая в ней ни одного из прежних признаков, но отличая по высшим приметам, дивятся не только восхождению, но и тому, откуда могла придти. Ибо сие служит к усилению изумления, что видят восходящею одну, и видимое уподобляется роще дерев. Им представляется, что видят выбегающие и вырастающие в высоту «стебла». Питает же стебла сии не тучная какая-либо и орошенная, но сухая, жаждущая, пустынная земля.
Посему, в чем же укореняются стебла сии, и из чего растут? Корнем для них служит ароматная пыль, а поливкою — испарение благоуханий, орошающее рощу сию благовонием. Сколько слово сие заключает в себе похвал той, о которой засвидетельствовано подобное сему? Ибо то, что друзья Жениховы спрашивают друг друга о представшей их взорам, как об являющейся в ином виде, а не в прежнем образе, служит совершеннейшею похвалою преспеяния в добродетели, свидетельствуя о великом изменении и превращении в невесте к лучшему.
Ибо вот слова удивляющихся, вменяющих в чудо этот, вопреки обычному виду цветущий образ: «сия восходящая от пустыни» (Песн. 3, 6), как прежде мы видели, была черна, как же сложила с себя очерненный образ? От чего белоснежным блистает у нее лице? Пустыня, как видно, причиною сего; она сделала то, что невеста, подобно некоему отпрыску, дала побеги в высоту; пустыня претворила ее в такую красоту.
Ибо не по случайному какому стечению обстоятельств, и не по безрассудному какому жребию произошло восхождение ее на высоту; напротив того, собственными трудами, воздержанием и попечительностию приобрела красоту. Так некогда и душа Пророка соделалась жаждущею Божественного источника, потому что «плоть» его, став «пустою, непроходною и безводною», ощутила в себе Божественную жажду (Псал. 62, 2).
Посему и невеста тем самым, что восходит от пустыни, представляет о себе свидетельство, что внимательностию и воздержанием вошла на великую и значительную высоту, и чрез это соделалась чудом для друзей Жениховых, которые красоту ее объясняют многими подобиями, потому что одним и объять всего не возможно. И сперва уподобляют изящество ее «стеблу», и стеблу не одному, но делается уподобление примечаемых в ней чудес множеству дерев, чтобы изображением рощи указывалось на многовидность и разнообразие добродетелей.
Потом в образ красоты берется кадильный дым, и притом не простой, но срастворенный из «смирны» и «ливана», чтобы в одно сливалась приятность их испарений, которыми изображается красота невесты. Новою для нее похвалою служит соединение сих ароматов. Смирна употребляется при погребении тел, а ливан по некоей причине освящается в честь Богу. Посему намеревающийся посвятить себя на служение Богу не иначе будет ливаном, воскуряемым Богу, как разве соделается прежде смирною, то есть, умертвит «уды свои, яже на земли» (Кол. 3, 5)
, спогребшись Приявшему за нас смерть, и умерщвлением удов на собственную свою плоть восприяв ту смирну, которая употреблена при погребении Господа (Иоан. 19, 39). А по совершении сего всякий вид благоуханий добродетели, раздробленных, как бы в ступе какой, в колесе жизни, производит из себя ту сладостную пыль, которую прияв с дыханием, благоуханным делается тот, кто исполнен умащенного миром духа.
После свидетельства о красоте невесты, друзья Жениховы, уготовители чистого брачного чертога, невестоводители непорочной невесты, показывают ей красоту царского одра, чтобы тем паче привести невесту в вожделение Божественного и пречистого сожительства с Царем. Вот описание царского одра, на который указывая невесте, представляют ее взору изображаемое в слове; ибо говорят: «се одр Соломонь, шестьдесят сильных окрест его от сильных Израилевых, вси имуще оружия, научены на брань: муж, оружие его на бедре его, от ужаса в нощех» (Песн. 3, 7-8).
Что сего сказания об одре нет в истории, ясно будет всякому из повествуемого о Соломоне в смысле плотском. Слово со всею точностию описало его дворец, трапезу и прочий образ жизни в продолжение царствования, но об одре не сказало ничего нового и особенного; почему по всей необходимости должно не останавливаться в толковании на букве, но при тщательнейшем некоем наблюдении, отступив мыслию от вещественного значения выражений, обратить речь к духовному обзору.
Ибо какое украшение для брачного одра составят шестьдесят оруженосцев, у которых все сведения — военные страхи, а наряд — примкнутое при теле оружие и окружающий их ночной ужас? Писание словом «ужас», какой, как говорит оно, бывает при сих оруженосцах, указывает на исступленную боязнь, происходящую от каких-то ночных страхований. Посему всячески должно отыскать в сих речениях какой-либо смысл, сообразный с обозренным прежде. Какой же это смысл?
Кажется, что Божественная красота имееть в страшном достолюбезное, делающееся видимым по противоположности красоте телесной: ибо в телесной красоте влечет к вожделению, что приятно и усладительно на взгляд и далеко от всякого страшного и раздраженного расположения, а оная пречистая красота есть страшное и изумляющее мужество. Поелику страстное и нечистое вожделение телесное, имеющее себе место в плотских членах, как разбойничье какое скопище, строит козни уму, и, уловив его в свою волю, нередко отводит в плен, а это враждебно Богу, потому что, как говорит Апостол, «мудрование плотское вражда на Бога» (Рим. 8, 7)