Страница 13 из 22
А народ, если видит руки законодателя воздетыми, берет в битве верх над врагом: если же видит опущенными, уступает врагу. И воздеяние Моисеевых рук означает взгляд на закон с понятиями самыми высокими, а преклонение к земле — низкое, по земле пресмыкающееся, истолкование и наблюдение закона по его букве. Отягчавшие руки Моисеевы поддерживает священник, употребляя содейственником близкого ему по роду. И это не вне связи с рассмотренным; потому что истинное священство, по причине соединенного с ним Божия слова, тяготою иудейского смысла до земли униженную действенность закона снова возводит на высоту, и упадающий закон подпирает камнем, чтобы он, восстав, под образом воздаяния рук, показывал взирающим свою цель. Ибо действительно способными сие видеть в законе наипаче усматривается таинство креста. Посему говорит где-то Евангелие, что ни одна йота или ни одна черта не прейдет «из закона» (Мф. 5,18), означая в сказанном две черты, одну поперек и другую сверху в низ, которыми нарисуется образ креста, что было видимо тогда и в Моисее, который разумеется здесь вместо закона, и для взирающих на нею служит причиною торжества и победы.
Последовательным опять неким восхождением слово руководствует мысль нашу на высоты добродетели, Ибо кто подкрепился в силах пищею, показал эту силу в борьбе с противниками и оказался победителем над противоборствующими, тот возводится тогда к таинственному оному боговедению. А сим научает нас слово, в чем и сколько надлежит преуспеть по жизни, чтобы осмелиться потом приступить мыслию к горе боговедения, услышать глас труб, войти во мрак, где Сам Бог, и начертать на скрижалях Божественные письмена, — и если они сокрушатся по чьему либо прегрешению, снова представить Богу руками истесанные скрижали, и чтобы на них Божественным перстом начертались письмена, не приведенные в исполнение на первых.
Но лучше будет последовательно по порядку самой истории приспособить смысл ее к высшему разумению. Когда, кто, взирая на Моисея и на облако (которые оба путеводят идущих стезею добродетели, и Моисей при этом заменяет законные предписания, а облако — предводителя в законе), умом достигшим чистоты. в прохождении чрез воду, убив и отделив от себя иноплеменника; вкусит Мерры, то есть, жизни, удаленной от удовольствий, которая на первый раз кажется вкушающим горькою и противною, а в приявших древо производит сладостное ощущение; и потом насладившись красотами евангельских финиковых дерев и источников, исполнившись живой воды, которая есть камень, приняв в себя небесный хлеб, и показав свое мужество над иноплеменниками, при чем причиною победы служит воздеяние рук законодателя, предуказующее собою таинство креста: тогда возводится он к созерцанию превысшего Естества. Путем же к таковому ведению бывает для него чистота, не только тела, очищаемого какими-либо окроплениями, но и одежд, измоченных водою от всякой нечистоты. А сие значит, что намеревающемуся приступить к созерцанию всего сущего, должно очистить себя во всем, быть чистым и не скверным по душе и по телу, омывшим с себя нечистоту соответственно душе и телу,—чтобы могли мы оказаться чистыми пред Тем, Кто видит сокровенное, и чтобы благоприличие в видимом сообразно было внутреннему расположению души.
Посему-то пред восхождением на гору, по Божию повелению, измываются «ризы» (Исх. 19,10), и ризами гадательно означается благоприличная наружность жизни. Ибо никто не скажет, что эта чувственная нечистота риз для восходящих к Богу бывает препятствием к сему восхождению; напротив того думаю, что ризами прекрасно именуется вся наружность житейских занятий. Исправив это, и как можно дальше, отогнав от горы стадо бессловесных, приступает потом человек к восхождению до высоких понятий. А что ни одному бессловесному не дозволяется являться у горы, это, по моему предположению, значит, что в созерцании умопредставляемого превышается знание, доставляемое чувством. Ибо природе бессловесных свойственно распоряжаться по одному чувству без участия ума: ими руководит зрение: нередко и слух приводит в стремление к чему-нибудь, и все иное, от чего чувство приходит в деятельность, имеет великую силу в бессловесных. Созерцание же Бога совершается не по видимому, и не по слышимому, и никаким из обыкновенных понятий не объемлется; ибо сего «не видел глаз и не слышало ухо», и это не есть что-либо из входящего обыкновенно «на сердце человеку» (1 Кор. 2,9).
Напротив того, намеревающемуся приступить к уразумению высокого, надлежит предочистить нрав свой от всякого чувственного и бессловесного движения, омыв ум от всякого мнения, составляемого по какому либо предположению, и отлучив себя от привычного собеседования с своею сожительницею, то есть, с чувственностью (она есть как бы супруга и сожительница нашей природы); и когда станет кто чист от всего этого, тогда уже осмеливаться ему приступить к горе.
Подлинно крутая и неприступная гора — богословие, и к подгорию его едва подходит большая часть людей; разве кто Моисей, и при восхождении будет вмещать в слух звуки труб, которые, по точному слову истории, по мере восхождения делаются еще более крепкими (Исх. 19,19). А проповедь о Божием естестве действительно есть труба, поражающая слух; велико открываемое с первого раза, но больше и важнее достигающее до слуха напоследок. Закон и Пророки вострубили о Божественной тайне домостроительства о человеке: но первые гласы слабы были для того, чтобы достигнуть до непокорного слуха; и потому отяжелевший слух Иудеев не принял гласа труб. Но с продолжением времени трубы, как говорит Писание, сделались более крепкими; потому что последние звуки, изданные евангельскою проповедью, достигли слуха. Так Дух впоследствии громче звучал в своих орудиях, и звук делался более напряженным. Орудия же, издававшие один духовный звук, были Пророки и Апостолы, от которых, как говорит псалмопение: «По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их» (Пс. 18,5).
Если же множество не вмещает сходящего свыше гласа, но предоставляет самому Моисею узнать тайны и преподать народу учение какое дознает тон по наставлению свыше: то это введено и в церкви. Не все сами собою доходят до уразумения тайн, но, избрав из себя способного вместить божественное, с благопризнательностию преклоняют пред ним слух, почитая верным все, что услышат от сего посвященного в божественные тайны. Ибо не все, как сказано, Апостолы, не все Пророки (1 Кор. 12,29). Но не во многих церквах соблюдается сие ныне. Ибо многие, имеющие еще нужду в очищении от сделанного в прежней жизни, какие-то не омытые, оскверненные житейскими привязанностями, прикрываясь своим неразумным чувством, осмеливаются на божественное восхождение, где приводятся в колебание собственными своими помыслами; потому что еретические мнения делаются какими-то камнями, совершенно погребающими под собою самого изобретателя худых учений.
Что же означается тем, что Моисей пребывает во мраке, и в нем только видит Бога? Ибо повествуемое ныне кажется несколько противоположным первому богоявлению. Тогда Божество видимо было во свете, а теперь — во мраке. И этого не почитаем выходящим из ряда представляющегося высшему нашему взгляду. Учит же сим слово, что ведение благочестия в первый раз бывает светом для тех, в ком появляется. Почему представляемое в уме противоположно благочестию есть тьма, а отвращение от тьмы делается причастием света. Ум же, простираясь далее, с большею и совершеннейшею всегда внимательностью углубляясь в уразумение истинно постижимого, чем паче приближается к созерцанию, тем более усматривает несозерцаемость Божественного естества. Ибо оставив все видимое, не только, что восприемлет чувство, но и что видит, кажется, разум, непрестанно идет к более внутреннему, пока пытливостью разума не проникнет в незримое и непостижимое, и там не увидит Бога. Ибо в этом истинное познание искомого; в том и познание наше, что не знаем, потому что искомое выше всякого познания, как бы некиим мраком, объято отовсюду непостижимостью. Посему, и возвышенный Иоанн, бывший в сем светозарном мраке, говорит: «Бога же не видел никто никогда» (Ин. 1,18), решительно утверждая сими словами, что не людям только, но и всякому разумному естеству, недоступно ведение Божией сущности.