Страница 7 из 36
– Понятное дело, что оставаться преподавателем в Университете я не мог, потому что это означало бы врать: врать студентам, врать на кафедре... – На какую тему, кстати, была Ваша дипломная работа? – Диплом у меня был по философии Франка и Хайдеггера, ну, с надлежащими прибамбасами и "выводами" о том, что их построения радикально антимарксистские и вообще не материалистические.
В те времена нужно было обязательно куда-то трудоустраиваться после Университета, работать по специальности – "отработка диплома". И чтобы этого избежать, я поступил в аспирантуру Института философии. Но еще на четвертом курсе МГУ, через полгода после крещения я очень твердо ощущал, что мой путь – это путь в семинарию. И вообще о семинарии я впервые услышал на лекциях по научному атеизму. В этом было что-то мистическое.
На кафедре был закрытый спецкурс "Русская Православная Церковь сегодня". Читал сотрудник Совета по делам религий. И он – более подробно, чем это обычно делается, – рассказывал о структуре Патриархии: какие там существуют отделы, сколько всего семинарий. И просто давал статистику: сколько студентов, сколько преподавателей, сколько из них в звании доцента, сколько профессоров и так далее.
Он давал сухие цифры, но когда он их называл, меня вдруг пронзило глубочайшее ощущение, что я должен быть там. Странно: мне называют число профессоров в Академии, доцентов, а я вдруг ощущаю – студент-безбожник с кафедры атеизма! – что я должен быть среди них. Я был тогда совершенно неверующим человеком. А на уровне рациональном это отрефлектировалось так: "Счастливые люди!
Они могут говорить о том, во что они действительно верят, и они не обязаны цитировать Ленина на каждой лекции". Я им такой белой завистью тогда позавидовал. Ну, а потом, действительно, сформировалось очень твердое решение – идти в семинарию... – И как Вы туда поступали? – Чтоб это было проще сделать, я и пошел в аспирантуру – с намерением проучиться там лишь год, без защиты диссертации.
Дело в том, что защищаться было нельзя. К тому времени я уже достаточно хорошо знал ситуацию церковно-государственных отношений и прекрасно понимал, что поступить в семинарию я могу только чудом. Потому что людей с высшим образованием туда не очень-то пускали, москвичей тем более, а с кафедры атеизма, так и говорить нечего. А если я еще ухитрюсь защититься... Кандидата наук никто не пустит.
Но если бы я шел в семинарию прямо с кафедры атеизма, то перекрыли бы сразу. Сама же семинария испугалась бы скандала. А в аспирантуре Института философии уже другой сектор – современная зарубежная философия, и даже власти привыкли, что кто современной зарубежной философией занимается, тот марксистом перестает быть. Когда же прошел год и можно было в анкетах писать, что я не из Университета, а из этой аспирантуры, тогда я пошел в семинарию. – Уже без проблем? – Как сказать.
Дело в том, что ректор Академии и Семинарии не мог своей властью принять преподавателя на работу, не мог своей властью принять студента на учебу – все нужно было согласовывать с властями. Однако существовала так называемая номенклатура ректора Московской Духовной Академии, то есть те должности, на которые он мог назначать своей властью. Это было единственной свободной нишей в церкви.
Можно было взять сторожей, дворников, кочегаров храма – и это не нужно было согласовывать с властями. Вот почему церковные сторожа в те годы были самой образованной прослойкой Москвы. И Владыка ректор, – архиепископ Александр, нынешний Саратовский, – взял меня вахтером. Год я работал, чтобы все привыкли к тому, что вроде бы я уже в семинарии. И только потом, в 86-м году, можно было поступать на учебу.
– Ходят разные анекдоты о Вашем поступлении, о загадочных буквах МДА... – Это правда, было такое. – А что именно? – При поступлении в Семинарию очередная рогатка состояла вот в чем. Естественно, я был членом комсомола, потому что в комсомол вступают в четырнадцать лет, а крестился я только в девятнадцать. Так вот, когда юноша поступал в семинарию в советское время, получалась такая апория.
Дело в том, что власти играли с Церковью в кошки-мышки. Они не говорили прямо, что "мы хотим вас гноить" – в 70-80-е годы так уже не говорили. Они делали вид, что они все делают в интересах Церкви. Вас душат, но ради вашего же здоровья. И когда, к примеру, уполномоченный Совета по делам религии объясняет ректору, почему он не разрешает принять этого юношу, он находит какой-то благовидный, почти благочестивый предлог.
Он говорит: "Видите, этот молодой человек – комсомолец. Вы понимаете, что комсомол – атеистическая организация. Ведь нехорошо, если в числе семинаристов окажется человек с двойной моралью, нечестный человек?" А если этот молодой человек уйдет из комсомола до поступления в семинарию, то уполномоченный скажет: "Комсомол – это советская структура. Получается, что он антисоветчик, да? Вам нужны антисоветчики? Вам нужны неприятности?
" Поэтому написать заявление "прошу не считать меня комсомольцем, потому что я уверовал" – означало расстаться с мечтой о семинарии. И я решил просто тихо уйти: забрать свою учетную карточку в райкоме, торжественно ее сжечь, и таким образом исчезнуть из поля зрения комсомола. Вот, прихожу в райком, говорю: "Вы знаете, ухожу я из аспирантуры Института философии, надо переводиться, поэтому дайте мне учетную карточку".
Мне говорят: "А куда Вы переходите?" Говорю: "Я в другой город уезжаю", – что было чистейшей правдой, ведь я из Москвы в Загорск уезжал. "Но если в другой город, то мы не можем Вам дать, потому что у нас есть специальные курьеры, которые специальной почтой перевозят учетные карточки и другие документы". Я спросил что-то еще, а регистраторша говорит: "Вот если бы Вы были в Москве, из одного райкома в другой – тогда мы бы дали на руки".
Узнав об этом, я решил прийти на следующий день, когда по расписанию там должна была сидеть другая девушка. Прихожу и говорю: "Вы знаете, я перехожу на другое место работы. Мне нужна учетная карточка". Она говорит: "Куда?" Я говорю: "Таганский райком". Она говорит: "Хорошо, вот Вам Ваша карточка, но мне нужно записать, куда Вы направляетесь, на учет какой комсомольской организации".
Этого я совершенно не ожидал, но вспомнил, что на Таганке находится Центральный Дом Атеизма. Думаю: "Раз есть Центральный, то, наверное, есть и Московский Дом Атеизма". И говорю: "Московский Дом Атеизма". Она по документам видит, что я по профессии идеолог-философ, так что все выходит логично. И начинает писать... В анкете же надо все коротко.
И я говорю: "Напишите сокращенно – МДА". И она пишет: "МДА". Я думаю, последующие историки будут очень удивлены тем, что, согласно райкомовским документам, в начале 80-х годов в Московской Духовной Академии существовала комсомольская организация... – О Вашей учебе в Московской семинарии Вы написали целую книгу. Потом была семинария Румынская, защита кандидатской... Вас называют вечным дьяконом. Почему?
– Да ни одного дьякона не бывает вечного. Все мы помираем когда-нибудь. – Почему Вы не пошли по иерархической лестнице вверх, ну, хотя бы до просто протоиерея? – Нет, ну "прото-" – это уж совсем от меня не зависит. От меня зависит, подавать прошение на священство или нет. А "прото-" зависит от Патриарха. Но священник вряд ли может быть миссионером.
Священник отвечает за тех людей, которые уже ходят к нему в храм – и дай Бог, чтобы у него хватило сил на своих прихожан. У дьякона есть большая мобильность. Но есть и принадлежность к духовенству. Это очень важно, потому что Православная Церковь, конечно, – сословный организм, в котором очень многое значат отношения в среде самого духовенства. Да и отношение людей несколько другое.
Одно дело, когда ты что-то в пиджаке говоришь, другое – в рясе. Для меня же очень радостно то, что я могу сослужить при Литургии, принимать максимально близкое участие в Таинстве... – Отец Андрей, Вы были одним из первых священнослужителей, кто после 91 года вошел в стены Московского университета и стал читать лекции о запрещенном, о духовном. Какова была реакция Ваших слушателей?
– На самом деле, первым был отец Артемий Владимиров, в 90 году. Сначала это были разовые встречи, переполненные залы. Читал несколько раз о. Артемий, потом я. Я начал первый систематический курс на факультете журналистики – в 91 году, осенью. Приношу искренние соболезнования студентам, которые пали жертвами моего эксперимента. Потому что, во-первых, каждый уважающий себя старшекурсник и аспирант, естественно, считает, что он по своей специальности знает уже все.
Студент, как правило, читает материал, когда просматривает вопросы к экзамену. И если при виде вопроса у него в голове возникает две-три мысли, то он считает: ну, это я уже знаю, а остальное нафантазирую – поехали дальше. Вот с таким багажом оканчиваешь Университет, потом семинарию и Академию, где очень похожая ситуация в смысле интенсивности учебы.