Страница 34 из 36
Знаешь пословицу: как одену портупею, все тупею и тупею? Вот когда слушаешь рекламу, чувствуешь, что тупеешь. – Ну, значит, культура пословиц там есть. – Да, и причем очень остроумных. Я часто там смеялся. У них есть такой юмор грубый, а есть очень тонкий. Как-то видел по телевизору американскую комедию времен холодной войны: агенты КГБ гонятся за хорошими американцами, которые засели в заброшенном доме; а те его из автомата, так что весь дом в щепки разлетается.
Один американец говорит другому, поглядывая на часы: "Сейчас, сейчас, подождите... Всё, побежали". Другой: "Стой! Куда!!?", – а тот ему: "Эти гебисты – такие бюрократы. Смотри, 13.00 – у них обеденный перерыв". И действительно, стрельба кончается, все расходятся на обед. Кстати, в американском бизнесе не бывает обеденного перерыва, наоборот, там из кожи вон лезут, чтобы завлечь народ в магазин, а чтобы запирать магазин в разгар рабочего дня – это полный бред. – Ты говорил о монокультуре...
– Монокультура – это наименьший общий знаменатель. Уровень ее невысок, но гарантируется свобода бизнеса, некий минимум прав, некая доброжелательность. Вот американцев, например, очень шокирует угрюмость русских: у нас не улыбаются постоянно. Конечно, это еще вопрос, что лучше: искусственная улыбка или откровенное хамство. Но тем не менее там есть культура общей доброжелательности к людям. Вам не нахамят, не нагрубят.
Ну, может быть, это еще возможно в государственном ведомстве, но тоже редко. – Наверное, от хорошей жизни. – Возможно. Но у них есть уважение к человеку. Возможно, это от протестантского индивидуализма и всего такого прочего. Меня это удивило. Ты по московской привычке гонишь телеги всякие, вешаешь лапшу, а тебя выслушивают, задают вопросы, стараются понять, о чем ты говоришь, не перебивают.
Когда ты по телефону задаешь вопрос, там никогда не бросят трубку, а точно отвечают, пока ты не скажешь, что все, спасибо, – хотя там очень занятые люди. Эта атмосфера доброжелательности, отсутствие хамства очень нравится русским. Вообще, советское хамство – оно именно советское. Эмигранты старой волны – у них это напрочь отсутствует: перебивать, не слушать, лезть со своим.
Чем хороша эмиграция: ты начинаешь лучше понимать свои корни, откуда ты есть. – У нас часто пишут: в США наркотики в школах и прочие ужасы. – Да, наверное, пишут правильно. Моя крестная рассказывала, что у ее дочери в школе была лекция о вреде наркотиков, и половина специально пришла на лекцию уже обкурившаяся. В знак протеста, ради такой дешевой бравады. У них много проблем.
Но они тем отличаются от русских, что стараются не распространяться о своих проблемах. У них культура рекламы, глянцевой обертки. У нас в России все больше говорят о проблемах, а американцы говорят о достижениях. – Ты себя ощущаешь русским или американцем? – Неужели не видно? Конечно, русским. – То есть ничего хорошего американского? – Надеюсь, что-то хорошее американское застряло.
Потому что какая первая добродетель американцев? Трезвение, трезвость. – Первая добродетель христианина. – Ну вот, значит, они больше христиане, чем мы. Американцы – натура широкая, но трезвая. Они могут пожертвовать очень много и помочь широко и сильно, но с умом, не теряя головы. – А Россия по-прежнему остается для них образом врага? – Нет.
То есть, конечно, была холодная война, очень были промыты мозги. Многие боялись, сами толком не зная чего. Существует какая-то симпатия между русским и американским народом. – А другие эмигранты становятся американцами? – Эмиграция очень разнородная. Некоторые очень легко входят в американскую жизнь. Особенно евреи. Собственно русских не очень много.
Чиновники так и говорят иногда: "Нам нужны ваши дети". Это очень большая опасность, потому что дети американизируются. Вообще я заметил: чем человек образованнее, укорененнее в своей культуре, тем ему легче усвоить, принять другую культуру, но при этом остаться собой. А если человек малообразован, то он очень легко выпадает из своей культуры, но в новую опять же не входит.
Многие эмигранты, такие как пятидесятники, баптисты – они выходцы из деревень – лишаются своей подпитки духовной, становятся очень беззащитны перед влиянием западным. Они понимают, что потеряли что-то такое важное… и теряют своих детей. – Странным образом напоминает идею Достоевского о всемирной отзывчивости русских. – Достоевский понимал это хотя бы потому, что сам четыре года жил за границей и мог сравнивать.
Да, русские действительно очень быстро усваивают формы американской жизни. Американцы просто завидуют: русские отлично делают карьеру. Сказывается советская закалка в условиях, максимально приближенных к боевым, в отличие от дряблых западных, и прекрасное образование. Но для русского американизироваться – это сделать шаг назад. Что-то очень хорошее усвоить, но гораздо более ценное, тонкое потерять.
С Владимиром Честновым беседовал Владислав Томачинский "ТД", №№26-28, 1998-99 Русская риторика А.А.Волков: "Мы по-интеллигентски дики и бескультурны" – Александр Александрович, какова Ваша научная биография? – Окончил Университет в 1969 году, поступил в аспирантуру на кафедру общего и сравнительно-исторического языкознания и под руководством профессора Юрия Владимировича Рождественского защитил кандидатскую диссертацию.
Одно время работал в Институте научной информации по общественным наукам, а с 1975 года работаю на филологическом факультете Университета, читаю курсы "Общее языкознание", "История языкознания", "Риторика". Вот и вся моя история. – Как начались Ваши занятия риторикой? – Проблема риторики как филологической дисциплины поставлена на нашей кафедре в середине 70-х годов профессором Юрием Владимировичем Рождественским.
Сейчас риторика популярна, ей занимаются многие. В то время само слово "риторика" было подозрительным. Теоретически риторикой занимались в Университете, а практически – в основном, в обществе "Знание", где много и плодотворно работал Андрей Чеславович Козаржевский, научный и личный авторитет которого направлял общественную комиссию по лекторскому мастерству.
Риторика была скомпрометирована и отвергнута ещё в середине прошлого века революционно-демократическими критиками типа В.Г. Белинского и филологами народнического направления, в особенности А.А. Потебней. Основной причиной её отвержения было стремление интеллигенции противопоставить себя государству и снять с себя ответственность за управление страной, а народ побудить к революции.
Ведь риторика – наука государственная: так понимал её ещё Аристотель. – Видимо, поэтому она становится "модной" дисциплиной. А какова функция риторики? – В национальных культурах Европы, сложившихся в Средние века, варварская языческая стихия организуется и направляется книжно-письменной христианской традицией. У нас традиция эта восходит к Византии и европейской античности.
Эта-то традиция образовала русскую нацию с её религией, государственностью, наукой, искусством, особым образом жизни, мировоззрением, которые позволяют нам считать себя русскими, а не какими-нибудь полянами, чудью или варягами, но также и поставила перед нами определённые исторические и культурные задачи, за которые как нация мы несём ответственность.
В европейской письменной культуре риторика играет значительную роль. Риторика изучает аргументацию в богословии, философии, науке, праве, государственном управлении, а риторическое образование создаёт гражданина – "достойного мужа, готового к публичной речи". И если риторика включена в филологию как составная часть, то и филология, выходит, занимается не только художественной литературой, фольклором и языками, но создаёт нормы речи и мышления во всех видах слова.
Филолог в таком случае должен определить своё религиозное, философское, научное и государственное мировоззрение, ему придётся осознать свою реальную ответственность перед обществом и действовать в рамках этой ответственности. – И как успешно справляется с этой задачей наша интеллигенция? – Направление ума нашей интеллигенции – народническо-демократическое.
В частности, филологи, очевидно, сознавали себя больше восточнославянскими языковедами, чем русскими филологами. Это выразилось в стремлении ограничить филологию лингвистикой и литературоведением, но одновременно фрондировать правительство, направляя общественное мнение литературной критикой. Последствия не замедлили сказаться. Главная же неприятность в том, что "народ", за отсутствием массовой риторической подготовки, оказался не в состоянии достойно критически противостоять различного рода идеологическим воздействиям и должным образом защитить духовную культуру, которую он такими усилиями наработал за свою тысячелетнюю историю.