Стихи

III

Однажды пропала из стада корова. Отец послал Юрали отыскать её между скалами. С полдня вышел он. Долго виднелись с вершин пастбище, и тихо бредущее стадо, и отец с длинным бичом в руках. Но за последним поворотом скалы окружили его тесно; и уже склоняющееся солнце косыми лучами позлащало жёлтые зубцы. Юрали вглядывался в тропинку, ища следов копыт.

Наступила ночь. Бесстрашно брёл Юрали, не узнавая скал и еле различая дорогу при слабом блеске звёзд.

Уже и предутренним холодом потянуло и вновь зазолотились вершины скал. Крутой тропой спустился он, ведомый следами копыт, к ручью.

Еле различил в утреннем сумраке на берегу остов коровы, обглоданный хищниками. Надо было поворачивать; но скалы были так похожи одна на другую, что не знал Юрали, откуда пришёл он. Наугад начал он карабкаться вверх. Но куда ни поворачивал он, нигде не было видно следов копыт, которые привели его к ручью. Долгие часы бродил он, то спускался, то вновь карабкался по крутым уступам; а скалы всё теснее окружали его, и казалось, конца им нет.

Не боялся ребёнок! Тайное знание осенило его: куда бы ни привели шаги, — везде будет его родина ждать. Родина ещё неведомая! То же солнце будет освещать путь его, то же небо ласково раскинется над ним, те же звёзды тихо запылают ночью. Извечная родина, ласковая колыбель лелеет усталого от пути Юрали; тихая мать нежит ноги его; мать земля зелёная. И к восходу или закату, в страну ночи или в страну солнца поведёт его дорога — везде он желанный сын мудрой земли, везде он любимый брат зверям и злакам земным.

IV

Поздним вечером на следующий день вернулся Юрали, к стадам своим; случайно вывели шаги его к родному пастбищу.

Дремали коровы, отец тихо сидел у потухающего костра; и Юрали, уже отрок Юрали, рассказал ему, как скитался он между скалами, как узнало сердце, что везде родина любимая ждёт его. И впервые стал говорить ему отец, как равный равному, ибо в одиночестве своём двухдневном стал Юрали отроком мудрым и знающим.

«Юным принадлежит Земля, тихая Мать их; глаза отроков видят невидимое, и уши слышат неслышимое. И только тот, кто однажды услышал слово Мира сего и запомнил его, только тот становится глухим, и не трогает его ласка родимой.

Милый отрок мой, Юрали тихий, о себе хочу поведать я. Некогда и я, как ты теперь, юный и не ведающий, жил с отцом среди зелёных пастбищ. Сердце моё не знало ни радости, ни горя; сердце моё ведало, что после ночи будет восход солнца, что зима предшествует весне; уши мои слышали рост трав; и голосом своим мог я призывать птиц и зверей земных. Но кончилось моё отрочество: к селениям в долины вывел меня отец и ушёл от меня. Долгие годы жил я между людьми, питался их пищей, слушал их слова; из селений пришёл я к городу и узнал тайну его.

Там впервые встретился я с матерью твоею, Юрали и полюбил её. И поразила любовь зрение моё и слух мой: только в ней видел я жизнь любимую, в её голосе слышал я пение птиц; когда же она, оставив мне тебя, ушла, показалось мне, что смертельно ранена душа моя, что солнце больше не будет меня веселить, что птицы немы и трава не зелена. Несла она тайну города! Влила в меня яд, которым отравлены люди, слепые и лишённые слуха».

После этих слов просил Юрали отца, чтоб он открыл ему тайну иных жизней, тайну, убивающую людей. Но с улыбкой возразил отец ему: «Не спрашивай, ласковый; ещё долги годы твоего неведенья. Но знай, что настанет час, когда и ты поймёшь тайну тех, кто живёт в долинах. Знай также, что вернулся я на родные пастбища уже дряхлым.

И хотел вопросить ручьи, но не поняли они вопроса моего;

И хотел голосом тихим призвать к себе птичьи стаи, но с громким щебетаньем мимо пролетали птицы.

И показалось мне, что умер мир!

Мёртвая лежала земля, мёртвые шелестели травы.

Так стал я старцем, Юрали.

Каждый день с восходом солнца просыпаюсь я, надеясь, что вновь будут меня радостно приветствовать братья. Но молчаливо лежит земля. Так тянулись годы. И я чужой всему, что меня окружало, знал только одну радость: твою молодость, Юрали. Твою юную мудрость». И замолк старик. Юрали же начал ему рассказывать о тех тайнах, которые поведали ему травы и звери, скалы и звёзды. И с грустной улыбкой слушал старик слова далёкой, утерянной родины.

Снова потянулись весенние дни; снова бродил Юрали радостный и тихий, по родимым лугам, снова ласковые речи шептало ему солнце, и сказки рассказывали пёстрые цветы, и весенние песни пели птицы. Только по вечерам, сидя у костра, возвращался Юрали к расспросам о иной жизни, о любви, о старости, о времени, о смерти. И много думал он над ответами отца, и говорил ему так: «Если люди долин не знают и не слышат Родину свою, то к ним хочу отец. Им хочу рассказать тайну живую, научить их тому, что знаю сам». Но просил отец ещё подождать Юрали, потому что придёт его время — ВРЕМЯ ПЕРВОЙ СМЕРТИ!

Юрали же не верил, что может душа его умереть, и хотел идти к людям, чтобы воскресить их.

V

В тот год была сильная засуха. Весенние потоки пересохли раньше чем когда‑либо; русла горных ручьёв, прежде бушующих, были покрыты пылью. Небольшие речки, ворочавшие камни, пересохли так, что их можно было перейти вброд. После долгих лет горные пастбища стали доступны людям. В течение нескольких летних месяцев вдоль по пересохшим руслам, как по тропе, можно было пройти, минуя отвесные, всегда неприступные скалы.

Однажды в жаркий полдень приблизились из‑за уступа к стадам несколько путников. Впереди шли два старика, а за ними утомлённые женщины, некоторые с детьми на руках. Отроки, девушки и дети постарше теснились дальше, удивлённо взирая на Юралиного отца, на мирное стадо и на Юрали, тихо наигрывающего на сопелке птичьи песни.

Отец Юрали встал к ним с приветом.

О приюте пришли просить они. Неожиданный набег соседних племён разрушил их селения. Все мужчины способные держать оружие — сейчас в бою; а они — слабые — решили искать спасение в бегстве. Несколько дней шли они и уже изнемогают от усталости.

Пастух предложил им пищу, а Юрали с любопытством наблюдал и слушал пришельцев. Он не мог понять, отчего женщины плакали, рассуждая о войне. Чуждыми казались мудрому отроку слова их, и думал он, что говорят они о тайне иной жизни.

Уже несколько дней люди долин жили на пастбище. Юрали рассказывал своим сверстникам сказки, которые он узнал в своём одиночестве. Затевал с ними игры, водил их по зелёному лугу, называя странными именами цветы и кликая птиц.

Дети сначала с любопытством слушали непонятного им отрока и хотели научиться у него умению распознавать травы и кликать птичьи стаи. Потом постепенно стали привыкать к нему и полюбили его даже, чуя в нём непонятную им силу и мудрость.

И в свою очередь, говорили они ему непонятные слова: мальчики мечтали о том, как они вырастут и станут воинами! Играли в игры, где одна сторона шла на другую, и на все вопросы Юрали не могли объяснить они, отчего в словах и в их играх лежит печать СМЕРТИ.

И тогда казалось ему, что они уже знают тайну, что они уже испытали то, что отец его назвал ПЕРВЫМ УМИРАНИЕМ.

Юрали любил их, но был среди них одиноким и чужим.

VI

Среди детей были две девочки: одна — горбунья, а другая — ласковая и злая; маленькой змейкой казалась она Юрали. Они особенно привязались к нему.

Горбунья впервые видела, что уродство её не пугает, что Юрали так же ласков с ней, как и с другими детьми.

Часто говорила ему так: «Ты как солнце Юрали; солнце светит и добрым и злым, прекрасным и калекам. Ты на меня смотришь так же ласково, как и на других, ты не боишься моего уродства. Это потому, что ты мудр и ясен, Юрали. Только тот боится уродства, кто сам уродлив. Мой прекрасный, тихий Юрали, я люблю тебя».

И нежно гладила горбунья его руки и заглядывала ему в лаза. Тогда Юрали говорил ей, что тоже любит её, что сестра она ему желанная, что зелёная земля — извечная мать их. И учил он её понимать птичьи голоса и ласкать стебли, говоря, что каждый злак земной тоже, как и он, Юрали, — брат её.

И потом удивлённо замечал Юрали: «Только многих слов твоих не могу понять я. Разве не все знают, что и ты, горбунья, единая из светлых детей нашей матери?»

И после этих слов великая радость посещала девочку, потому что впервые чувствовала она, что и для неё, как и для других, светит солнце и пахнут цветы, что так же нежно и ей поют птицы, что в сердце Юрали равна она травам и зверям, звёздам и людям — всем братьям любимым его.