Стихи

Когда мне говорят, что жизни я не знаю,

Когда мне говорят, что слишком молода,

Тому с улыбкой отвечаю,

Что человека ведь не делают года.

Как часто старец среброкудрый не знает жизни, как ребёнок.

А юноша, как будто старец мудрый,

Познал её инстинктом уж с пелёнок.

Экспромт нам очень понравился, мы записали его, хранили и часто читали тем, кто упрекал нас в молодости и незнании жизни. Нас тогда, да и гостей поразили оригинальный подход Лизы к явлениям жизни, смелость и самостоятельность. Вот такой решительной и твердой осталась она в моей памяти».

Со своими воспоминаниями о юности и встречах с Лизой Пиленко Лариса Евгеньевна выступала на одном из «Никитинских субботников» в Москве в 1964 г. Можно ли считать экспромт, приведённый по памяти уже очень пожилой женщиной, подлинным сочинением будущей поэтессы Кузьминой–Караваевой? Может быть это непроизвольная мистификация? Но, уж очень явно вписываются строки стихотворения в характер и «философию» будущей поэтессы. Действительно её саму «сделали человеком» не годы и не возраст. Совсем не случайно строки стихотворения — «юноша мудрый, как старец» очень близок «мудрому и знающему отроку Юрали» из повести Елизаветы Юрьевна Кузьминой–Караваевой, которая вышла из под её пера через десять лет, после этого первого экспромта.

К этому рассказу стоит добавить и неизвестное стихотворение поэтессы, которое было вкраплено в письмо к Александру Блоку. Оно было послано 26 июля 1916 году из того же Дженете: «После Вашего письма писала я стихи. Если Вы можете их читать, как часть письма, то прочтите; если же нет, то пропустите. Они выразили точно то, что я хотела Вам сказать:

Увидишь ты не на войне.

Не в бранном, пламенном восторге,

Как мчится в латах, на коне

Великомученик Георгий.

Ты будешь видеть смерти лик,

Сомкнёшь пред долгой ночью вежды;

И только в полночь громкий крик

тебя разбудит — зов надежды!

И белый всадник даст копьё,

Покажет, как идти к дракону;

И лишь желание твоё

Начнёт заутра оборону.

Пусть длится напряженья ад, —

Рассвет томительный и скудный.

Нет славного пути назад

Тому, кто зван для битвы чудной.

И знай мой царственный, не я

Тебе кую венец и латы:

Ты в древних книгах бытия

Отмечен, вольный и крылатый!

Смотреть в туманы — мой удел,

Вверяться тайнам бездорожья,

И под напором вражьих стрел

Твердить простое слово Божье.

И всадника ввести к тебе,

И повторить надежды зовы,

Чтоб был ты к утренней борьбе,

И в полночь, — мудрый и готовый.

Александр Блок был призван на военную службу и уехал на фронт в июле 1916 года. Он писал Елизавете Юрьевне: «На войне оказалось только скучно. О Георгии и Надежде, — скоро кончится их искание. Какой ад напряжения!» Блок всё больше разочаровывался и понимал бессмысленность войны. Его всё больше раздражали и затягивали с его слов «лошадиные, аэропланные, телефонные, кухонные и окопные интересы», надежды увидеть на войне героическую победу рушились с каждым днём. Елизавета Юрьевна в тот период была поглощена нахождением своего места в обществе, обременена душевными переживаниями и вопросами богословскими и религиозными, и потому сама пишет «как изнемог мой край, войной сметённый». А в книге «Руфь» вышедшей несколькими месяцами раньше (авторская надпись Блоку: 20.04.1914) есть целый цикл о войне и близкие к приведённому выше стихотворению образы:

На земле средь тревоги и бед

В новь и мглу ускакал безвозвратно

Разорвав удила, белый конь.

Поэтесса страдала за Россию, была влюблена в поэта, и свято верила в высшую миссию Блока: «Если Вы позовёте, за Вами пойдут многие. Вы: всей России символ!» На письма Блока с фронта она откликалась немедленно, стараясь поддержать его, 20 июля 1916 года, она пишет: «О Георгии и о Надежде Вы пишите. Если бы Бог помог Вам родиться скорее он облегчил бы Вас». Она за него молилась и что называется «землю рыла», и готова была сделать невозможное для его душевного равновесия. 26 июля, не дождавшись ответа Блока, Елизавета Юрьевна опять обращается к нему: «Пишу Вам опять, потому что мне кажется, что теперь надо Вам писать так часто, как только возможно. Все эти дни мне так смутно; я не боюсь за Вас, а чувствую, что Вам тяжело и нудно». Вот в таком душевном состоянии и было написано ею стихотворение о «Великомученике Георгии», которое составляет единое целое с письмом. Безусловно, что оно было навеяно письмом самого Блока, в тот период их отношения были на переломе, близился их финал. Многолетняя и трудная борьба в душе молодой поэтессы и безнадёжное отчаяние Блока странным образом совпадали с грядущим трагическим событием. Рушился старая Россия и в «терновом венце революции» приближался роковой 1917 год.

Заканчивая этот маленький экскурс в историю неизвестных стихов поэтессы, хочется отметить, что в конце 1906 года, когда Лиза была только на подступах к поэзии и сочиняла экспромты для гостей, Блок записал на память две строки Бальмонта:

«Святой Георгий, убив дракона,

Взглянул печально вокруг себя».

(Полный текст А. Н. Шустова «Посвящено Блоку» опубликован в журнале «Байкал» 1980 г. № 5.)

«ЮРАЛИ» (повествование)

В 1915 году у Е. Ю. Кузьминой–Караваевой вышла в свет философская повесть «Юрали». Она написана в стиле ритмической прозы, стилизованной под Евангелия. Она разбита на отдельные главы и напоминает ветхозаветные апокрифы и тексты Нового Завета. Герой повести — молодой певец, сказочник, мудрый новый учитель. Он похож на христианского проповедника, его искания порой непоследовательны и даже противоречивы, но главное о чём хочет сказать нам Юрали, что необходимо в жизни полагаться на судьбу: «Каждого человека стережет судьба; и никто не может уйти от пути своего. С детства видит человек, что пути его от судьбы предназначены. Но начинается жизнь его зрелая, и о случае говорит он. Я же пришёл сказать вам: нет случая. Как зерно не случайно вырастает, как стебель не случайно выкидывает колос свой, так же не случайна дорога человека».

Поэтесса назвала своего героя Юрали. Первая часть имени усечённое «Юр» — сокращённое от Георгий (Юрий), в память о любимом отце Елизаветы Юрьевны. А вторая часть — от мусульманского «Али» — мудрый, возвышенный.

Юрий, это славянская переделка имени Георгий и вошла в обиход в России достаточно поздно. В те далёкие годы, написания «Юрали» поэтесса ещё не знала, что у неё родится сын и она его назовёт тоже Юрием.

В произведении «Юрали» пятьдесят семь глав. Здесь мы приводим отдельные главы повести 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7. Это рассказ о начале пути мудрого юноши. Полный текст вышел в издательстве «Искусство» СПб в 2001г. в сборнике «Равнина русская».

I

Приближается моя смерть, и не хочу я, чтобы вместе со мной исчезли те слова учителя, которые я слышал.

Оглядываясь на долгий путь свой, вижу я, что многим, как и мне некогда, облегчат они дорогу, сделав зрение — ясным, сердце — бестрепетным, а руку -уверенной. Ибо, изнемогая на пути, встретил я Юрали и родился вторым рождением.

Вам, изнемогающие, пишу я и верю, что слова и жизнь его будут вам источником воды живой.

Ясен и безупречен мой вечер. Мирно гаснет заря. Сердце — свиток, исписанный рукой мудрого. Как плод созревший, отдаю я жизнь свою вечности. Дети мои, узнайте, что близится жатва.

И ещё узнайте, что здесь, среди нас, живущих и юных даже в старости, был тот, кто обречён. Обречённым назовёте вы Юрали, узнав слова его и деяния.

Память моя, видя в тумане настоящее, сохранила мне каждое его слово, дабы поведать о нём мог я.

II

Среди горных пастбищ рос Юрали. Крутые скалы делали эти пастбища почти недоступными. Только в самые жаркие месяцы, когда весенние потоки пересыхали, отвесная тропа могла вывести через несколько дней пути к селениям, находящимся в долинах.

Начиная ранней весной и кончая дождливыми осенними днями отец Юрали пас свои стада на зелёных лугах, перегоняя их всё выше и выше. Зимой с первым снегом скот запирался в низкие сараи; там же за перегородкой жил и Юрали с отцом.

Дни были так похожи один на другой, что казалось Юрали — всегда жил он в горах и вечно будет жить там.

Часто бродил младенец по лугам, собирая цветы и наблюдая птичьи стаи: к солнцу потянуться птицы, и знал он, что скоро белым снегом будут покрыты луга; и с весенним перелётом ждал он первой травы.

К полудню, когда отец задремлет, Юрали садился над обрывом и наблюдал, как внизу живут люди: пашут нивы, меряют пыльные дороги, собираются толпами у дверей низких домов своих.

Длинными же зимними вечерами просиживал Юрали у тлеющих поленьев напротив отца, слушая, как коровы за перегородкой мерно дышат и пережёвывают жвачку, а у окна бьётся и гудит ветер. И молчал младенец Юрали, мудрый неведением своим.