Статьи и речи

Современному человеку, говорит Юнг, религии больше не открываются изнутри, как средоточие души, они стали для него принадлежностью внешнего мира. Дух Святой не охватывает его Своим внутренним откровением. Современный человек пытается выбрать религию и убеждения и в конце концов снова отбросить их. Люди былого открывали для себя веру как нечто не связанное с той или иной конфессией, открывали её как стояние над бездной. Когда мы думаем, скажем, о Блэзе Паскале, нас меньше всего касается, что он по рождению и по своей религиозной практике католик. Он вне какой бы то ни было конфессии, потому что он стоит на прямом пути к Богу.

Когда‑то, я помню, один священник сказал о молитве:"А зачем все эти книги, молитвенники?.. Человеку достаточно знать"Отче наш"и"Богородице Дево, радуйся"". Не нужно слов. В молитве нужна сила, открытость Богу, распахнутость сердца. А слова – это всё лишнее… Даже Феофан Затворник постоянно говорит в своих письмах, что слова молитвы, какого‑нибудь акафиста или канона – это своего рода прописи, по которым дети учатся писать. Эти прописи могут быть отброшены, как только человек усвоит, что такое молитва: безмолвная, бессловная,"умная", как говорят об Иисусовой молитве, когда она уже просто остаётся без слов.

Очень важную вещь заметил Юнг, что сегодняшний человек выбирает себе религию. Перед апостолами такого выбора не было."Куда нам идти? – говорят они. – Ты имеешь глаголы вечной жизни"(ср. Ин 6. 68). Очень важно понимать: религия не может быть избрана, она как‑то сама собою входит в нашу жизнь, когда нас позовёт Бог, когда Он откроется нам, когда перед нами раскроются приготовленные Им для нас богатства. По слову пророка,"не слышало того ухо, и не видел глаз, и на сердце человеку то не приходило, что уготовал Господь любящим Его"(ср. 1 Кор 2. 9). Когда же религиозность начинается с выбора веры, человек оказывается в духовном тупике…

Надо прямо сказать: религия, которую выбирает человек, со временем действительно отомрёт, и в чём‑то были правы те критики религии, которые говорили [об этом]. Она умрёт как нечто выбираемое или как нечто человеческое и статическое. Но вера, которая даётся, вера, которая является результатом того, что Бог удивительным, непостижимым образом (который меньше всего казался вчера для нас возможным) Сам открывается перед нами, – это то главное достояние человечества, которое никогда не устареет. Вера Авраама и наша с вами вера действительно вне времени. Лишь бы однажды услышать вот этот стук, о котором Христос говорит в Апокалипсисе:"Я стою у дверей и стучу, и кто услышит…"(ср. Откр 3. 20). Для этого, конечно, надо уметь слушать, но слух по отношению к Богу не всегда есть у сегодняшнего человека.

У Бога нет тиражирования отношений человека с Ним. У каждого эти отношения складываются особо, каждый как бы впервые в истории человечества открывает дорогу, ведущую к Богу. Триллионы людей – триллионы дорог, ведущие человека к Богу. Открывание этих дорог бывает трудным, долгим, небезопасным. У Спинозы есть хорошая мысль. Говоря о пути к Богу, о познании Бога, он пишет:

"Если этот путь, который, как я показал, ведёт к Богу, и кажется весьма трудным, всё же его можно найти. Да он и должен быть трудным, ибо, если бы спасение было у всех под руками и могло бы быть оценено без всякого труда, то тогда как бы мы могли пренебрегать им? Но всё прекрасное так же трудно, как и редко"

Когда мы говорим, что редко кто находит путь к Богу, это не значит, что нашедших этот путь мало. Это значит только, что каждый находит этот путь своими собственными усилиями, своею собственной дорогой, своими собственными тропинками. Я думаю, жизненность богословия владыки Антония заключается именно в том, что он умеет показать человеку, как искать этот путь, а потом вовремя уйти и не встать между ним и Богом; чтобы открыть человеку возможность – да, порой методом проб и ошибок – идти по своей дороге, сбиваться с пути, и вновь идти, и в конце концов увидеть этот ослепительный свет, который и есть встреча с Богом. Та встреча, о красоте которой можно сказать, но нельзя описать… †

*не прелюбодействуй — не нарушай супружескую верность (старо–слав.)

Феноменология страха

Лекция в Московской консерватории, 2005 г.

Классическое определение страха дает в своем сочинении Рене Декарт: «страх и ужас, которые противоположны отваге, представляют собой смущение или изумление души, лишающее её возможности противостоять приближающемуся злу».

Здесь Декарт подчеркивает парализующую силу страха, лишающую душу, как он говорит, возможности противостоять тому, что приближается.

А вот совсем другой текст, реплика из сегодняшнего Интернета. Девушка по имени Лиза пишет так:

«У меня возникла проблема, с которой я раньше не сталкивалась, у меня нет опыта восприятия страха, недавно я посмотрела очень страшный фильм и удивительно, некоторые кадры так повлияли на мое эмоциональное состояние: я уже не сплю две ночи от страха. Что делать, неужели у меня так вдруг смешались реальность и киношный сюжет?»

Конечно, эта девушка достаточно инфантильна, и все‑таки её замечание чрезвычайно существенно.

Психологи утверждают, что страх основан на инстинкте самосохранения, по свой природе имеет защитный характер и сопровождается определенными физиологическими изменениями в высшей нервной деятельности, что отражается на частоте пульса, дыхании, показателях артериального давления. Так при страхе темноты ты испытываешь боль в сердце, скованность в груди, сдавленность в горле, такое ощущение, будто тебя кто‑то душит. В самом общем виде эмоция страха возникает в ответ на действия угрожающего стиля. Эта реакция роднит человека с животными, которые так же как и люди боятся реальной опасности, и, будучи охвачены страхом, либо застывают на месте и замирают словно парализованные, либо убегают: третьего не дано.

Но сегодня я хочу говорить не об этом страхе, который, в общем‑то, естественен, а о страхе, который субъективен и иррационален, о страхе, которому нельзя дать однозначное определение.

Братья Вайнеры в повести «Лекарство против страха» пишут так: «Мы все предрасположены к этой болезни, естественная реакция наших далеких предков на окружающий мир, таинственный, опасный и непонятный, мы несём её в своих генах. Но одни воюют со страхом всю жизнь и побеждают, а другие сдаются ему, сразу или постепенно.»

Когда братья Вайнеры говорят о том, что страх мы несём в своих генах, то я бы сослался Юнга и вспомнил о коллективном бессознательном, именно из этого резервуара бессознательного черпается всё то, что связано со страхом. Платон подобно Декарту говорил, что страх это душевное потрясение, вызванное ожиданием беды.

Но вот, я хочу напомнить вам один текст из Ги де Мопасанна, из его новеллы «Страх», где он говорит следующее:

«Вместе со сверхестественным с лица земли исчез и настоящий страх, ведь по–настоящему боишься лишь того, чего не понимаешь. Видимая опасность может взволновать, встревожить, испугать, но что это по сравнению с той дрожью ужаса, которая охватывает вас при мысли о встрече с блуждающим призраком, об объятиях мертвеца, о появлении одного из чудовищ, порожденных напуганной фантазией людей.»

«Мрак кажется мне, — говорит Ги де Мопассан, — не таким тёмным с тех пор, как он стал пуст.» «Каким угрюмым, пугающим должен был казаться вечерний сумрак в те времена, когда его населяли выдуманные, неведомые существа, блуждающие, злобные, способные принять любой образ! Страх перед ними леденил сердце, их тайная власть выходила за пределы нашего разума, избежать их было невозможно.» «Когда я выхожу ночью, мне так и хочется вздрогнуть от страха, от того жуткого страха, который заставляет старух, проходящих мимо кладбищенской ограды, креститься, а суеверных людей — убегать от причудливых болотных туманов и капризных блуждающих огней! Как бы мне хотелось верить во что‑нибудь таинственное, устрашающее, что как будто проносится во мраке.» Мопассан признаёт, что он не верит в таинственное, что время‑то этого прошло, но в то же время ему хочется вздрогнуть от страха. «Хочется», «хотел бы» — это слово повторяется в этом тексте достаточно часто.