Страница 68 из 177
(Одна женщина такая ко мне иногда приходит, она раза три за какие‑то мелочи сидела в тюрьме, выйдя из тюрьмы, она обокрала собственную дочь, потом сбежала, где ее только ни избивали, где ее только ни насиловали, что с ней только ни случалось за ее многострадальную жизнь, каких только бед она ни пережила и каких только гадостей она ни наделала. Подняться ей нет никаких сил, она сама говорит: “Не знаю, как умирать буду, стыдно за все”. Я ей говорю: давай подниматься всё‑таки, пока тебе всего 58 лет, ещё есть время, есть возможность подняться, — нет, уже не могу, то есть это другой вариант человеческой жизни).
Христианство оценивает жизнь в конце по тому, стыдно за то, что было, или не стыдно за то, что было. Но для этого нужна совесть, чтобы этот невылупившийся цыпленок бился в наших руках, как сказано у Чехова. Таким образом, то место, которое играет в античном миросозерцании судьба, в христианском миросозерцании, наверное, играет совесть, это основополагающее понятие, как в железобетонных конструкциях есть какие‑то несущие стальные балки. Вот, пожалуй, что я вам хотел сказать, теперь давайте ваши вопросы.
Ответы на вопросы
Вопрос: Вы говорите, что нет судьбы, а есть жизненный путь. Для вас не важна зависимость человека от чего‑то того, что есть вне его? Вы рассказывали, что человек почувствовал, что Бог ему что‑то говорит. Это разве не судьба?
— Почему судьба была так страшна для греков? И иногда страшна нам? Потому что мы её боимся. Если мы полистаем Библию, то увидим, что слово, которое чаще всего повторяется в Священном Писании, это слово “не бойся”. Если христианин хоть сколько‑нибудь Бога чувствует, он не боится того, что мы называем “судьбой”, поэтому он выходит победителем ее.
Другое дело, что, конечно, мы попадаем в какие‑то ситуации. Каждый из нас в какой‑то момент жизни Бога чувствует - верующий, неверующий - чувствует какое‑то прикосновение к Богу. Только одни как‑то на это ответили, а другие просто приняли к сведению, иногда детям просто рассказывают: “Вот я тоже что‑то такое видел”. У меня был знакомый, уже старик, профессор, ученый, он говорил: “Ты знаешь, я в юности был очень верующим человеком, на службе иногда стоял, так Бога чувствовал”. Я говорю: “Ну, а что же потом?”. — “А потом как‑то интерес к этому потерял”. То есть человек почувствовал что‑то, а потому это ушло, он не ответил, “потерял интерес”, как он выражался, я думаю, что это не интерес, он потерял какую‑то чуткость. Почему? Я думаю потому, что не ответил в какой‑то момент на призыв, который шел. Откуда? Как хотите: от Бога или из глубины своего “я”. Шел призыв, а он на него не ответил, в результате потерял Бога. В жизни он был довольно талантливым: не только писал свои формулы, студентов учил, он неплохо играл на рояле, но так играл, что начинал, например, какой‑то этюд Шопена и не мог закончить. С детьми своими поссорился, внуков терпеть не мог, был фантастически капризным человеком, жена была страдалицей. Я думаю, что это всё от того, что в какой‑то момент он сломался, не ответил на этот призыв совести, а дальше всё полетело под откос.
Можно привести еще много подобных примеров. Я считаю, что внутренняя честность - это что‑то очень важное, потому что, если человек в какой‑то момент не отвечает на призыв своей совести или делает что‑то вопреки тому, что требует от него его совесть (говорят “императив совести”, повелительное наклонение), то человек ломается в таких случаях.
Вы, наверное, слишком юны, но, может быть, помните на экранах телевидения Президента Грузии Звиада Гамсахурдия - очень красивого внешне человека, который будучи Президентом, нажил множество врагов, был изгнан из своей страны, а затем то ли был убит в изгнании, то ли сам умер — не совсем ясно. Мне довелось познакомиться с Звиадом Гамсахурдия лет двадцать назад в Грузии. Это был совершенно замечательный человек, борец за грузинскую культуру, за свободу Грузинской церкви. Прекрасный был человек, но сломался, причем сломался дважды. Сначала сломался на личной зависти к своему другу Мерабу Костава, а потом сломался от того, что был арестован, в КГБ раскаялся и даже выступил по грузинскому телевидению с покаянием. Затем он вновь вернулся к своей деятельности правозащитника, но стал бешеным. До того, как его заставили покаяться в своей деятельности, он был нормальный человек, а после того, как он произнес это фальшивое покаяние, стал бешеным, злобным, переполненным ненавистью, стал мгновенно вспыхивать, причем именно злобой и ненавистью. Это уже был тот Гамсахурдия, которого мы видели на экранах телевидения.
Таким образом, человек, который совершает какой‑то нечестный поступок, может его совершить из тактических соображений, но потом он внутренне себя не восстановит, внутренне он будет разрушен. Ложь, неправда внутри нас взрывает нас. Это, как алюминиевая кастрюля, в которой замерзла вода, - её разрывает. Так же и человека как‑то изнутри разрывает ложь, разрывает дурной поступок. Человек становится капризным, злобным, раздражительным, нетерпимым, мстительным, дико требовательным к другим, способным на вторичную неправду, и, в конце концов, быстро погибает или становится неуправляемым.
Путь Иуды - чем он страшен? На самом деле Иуда предал не Христа, не своего Учителя (неужели бы Иисуса не схватили без Иуды? Иисус - не иголка, где он учил, где он ходил с учениками, знали все. Он одна из самых примечательных личностей в Иерусалиме того времени), Иуда предал свое ученичество, он предал самого себя. Он пошел к тем, кто собирался Иисуса схватить, и сказал: “Я покажу”, и получил какие‑то жалкие деньги в награду. Пошел, привел, но и без него бы Иисуса нашли, пусть не в этот момент, а через полчаса, через час, все равно нашли бы и схватили. В сущности никакого страшного предательства Иуда не совершил, вроде бы нам его ненавидеть не за что. Но он предал самого себя, свое ученичество, свою честность - и это его разрушило, разрушило до такой степени, что он даже раскаяться, заплакать не мог.
Пётр ведь тоже предал Иисуса, вы помните, его служанка спрашивает во дворе первосвященника: “И ты был с этим человеком?”. Он говорит: “Нет”. Другая служанка снова говорит: “Наверное, и ты был с ним? И речь твоя тебя выдает”. Он говорит: “Нет. Нет, я не с ними”. И тут закричал петух. Петр вспомнил, что Иисус ему этот предсказал, и горько заплакал. Почему Петр трижды отрекся от Иисуса? Из страха, биологический страх привел его к этому отречению. Потом, заплакав, он раскаялся. А Иуда из каких соображений предает Иисуса (так же безболезненно для Иисуса, ведь и то, что Петр отрекся, это ничего в судьбе Иисуса в этом момент не изменило, и то, что Иуда предал, тоже ничего не изменило)? Иуда деньги получил, Иуда предал из соображений финансовых, из соображений личной выгоды, а Петр из страха. Петр ничего не выгадал, а Иуда рассуждал: “Я на этом поимею кое–какую пользу”, - и вот это его разрушило, эта идея пользы.
Чтобы предательство Иуды было понятно современному человеку, я всегда сравниваю его с такой ситуацией: Андрей Тарковский был изгнан из России, уехал во Францию, умирает от рака в Париже, а в это время какой‑нибудь студент ВГИКа пишет дипломную работу под названием, к примеру “Антигуманная, антихудожественная эстетика Тарковского”. Что от этого Андрею Арсентьевичу? Абсолютно ничего, он даже не узнает об этой дипломной работе. А что этому студенту? Дадут повышенную стипендию, скажем, сорок пять рублей вместо тридцати пяти или, например, путевку в Болгарию. Вот максимум, что он получит, его тридцать сребренников. А в результате он будет чувствовать себя негодяем, он же прекрасно чувствует, что ничего похожего на “Ностальгию” он снять не сможет, понимает, что это большое искусство, а он написал какую‑то гнусность в своей дипломной работе. Он чувствует, что у других людей внутри сердце, легкие, другие органы, а у него сплошная помойка. Вот и Иуда точно так же. Мне многие об этом говорили, те, кто в советское время выступали с разными докладиками типа “Антисоветская деятельность Солженицына”, вот такой человек и говорит: “Хожу и чувствую, что у меня внутри дерьмо”. Люди были получестные, не очень смелые, временами трусливые и такими поступками себя разрушали изнутри. Вот это очень страшно. Это самое губительное.