Статьи и речи

Вот и ответ на мучающий нас вопрос: «За что?»

Нам всем так больно — потому что мы все виноваты.

Виноваты политики, не научившиеся до конца доверять друг другу. Виноваты военные, скрывающие информацию от начальства, и журналисты, падкие до сенсаций. Виноваты конструкторы, которые проектируют подводные лодки, на которых так тесно, что приходится набирать команду малорослых и худеньких ребят. Виноваты налогоплательщики, финансировавшие строительство якобы непотопляемой субмарины. Виноваты верящие в то, что подводные лодки не тонут, а телевышки не горят (хотя еще 20 лет назад пожарные били тревогу). Виноваты, оказывается, даже испанцы, плакавшие на улице: «Моряки погибли из‑за нас. Мы не сумели доказать вам, что нас не нужно бояться».

Моряков объяли воды Баренцева моря, а нас всех — чувство вины, пусть даже неосознанной. Нам так больно и стыдно, потому что мы вдруг почувствовали себя в ответе за чужую жизнь.

В этом смысле мы должны быть благодарны команде «Курска», равно как и погибшим в переходе под Пушкинской площадью и в шахте лифта Останкинской башни. Эти люди, совсем чужие большинству из нас, пробудили в огромном числе душ чувство острой ответственности за все происходящее в мире. Все они погибли в процессе жизни.

Теперь самое важное — чтобы это чувство не покинуло нас. Не ушло, как вода в песок. И хоть в чем‑то сделало нас другими.

http://www. ogoniok. com/archive/2000/4659/32–12–13/

В отсутствие поэта

Кому‑то это покажется наивным, но я убежден, что нам надо сегодня искать не способы стабилизировать рубль или политическую жизнь. Гораздо важнее для нас — искать поэта.

Если задуматься, остальное где‑то можно отыскать — но откуда взять поэтов, если их просто нет? Приходится слышать: государство не поддерживает культуру, потому и поэтов нет. Однако наше государство не поддерживало ни Ахматову, ни Пастернака, оно не поддерживало и Высоцкого с Бродским. В лучшем случае государство не убивалопоэтов. Тем не менее их знали все, слушали их, переписывали на машинке или на магнитофоне. Их любили. Это все было не благодаря политике государства в области культуры, а вопреки ей. Сегодня — чуть ли не впервые за два столетия — у нас нет живого поэта, живого барда, которого бы все–все знали…

Мне могут возразить: а как же Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина? а как же Юлий Ким? Но ведь я не случайно сказал: сегодня. Василий Андреевич Жуковский тоже дожил до середины XIX века, но это уже была живая поэтическая легенда, а не живой поэт.

Конечно, искать поэта потруднее, чем искать человека, зажегши светильник днем и блуждая с ним по базару, как некогда делал Диоген. И тем не менее мы должны задать себе этот вопрос — я его задаю себе постоянно: куда подевались поэты?

Мне кажется, одна из причин здесь заключается в том, что в"застойные годы", в эпоху рубежа 70–х и 80–х годов, когда те, кто сегодня могли бы стать нашими сегодняшними поэтами, учились в школе, — всё было как‑то тихо заорганизовано. Мальчики и девочки старательно делали уроки, ходили к репетиторам, мечтали о карьере. Они лишали себя живых переживаний, живых впечатлений. Живой беды. И вот они выросли. И невольно приходят на память стихи Слуцкого:"Что‑то физики в почете, что‑то лирики в загоне", только теперь в почете не физики, а экономисты и политики, но все равно не лирики…

Это лишь догадка моя — и, увы, не ответ на вопрос:"Как найти поэта?". Вопрос пока остается без ответа. И тем не менее мы должны пытаться разглядеть друг в друге — нас все‑таки много — того поэта, того человека, с кем остальные могут начать диалог. Такой диалог, который мы совсем недавно вели с Окуджавой. С прагматиком диалога быть в принципе не может — а поэзия всегда предполагает отклик, стихотворение начинает жить не когда оно написано, а когда услышано. Без такого диалога нам будет плохо еще очень и очень долго.

Он придет — мне кажется, что скоро, — живой поэт. Но что же делать нам сегодня — в ожидании его прихода?

…Весной 86–го года, когда Горбачев уже был, но гласностью не пахло, мне рано утром позвонили и сказали, что в полдень в одном из переулков на Тверской пройдет заседание, посвященное 100–летию со дня рождения Николая Гумилева. Мы сошлись — всего‑то семь или восемь человек — на это юбилейное заседание, как на какое‑то тайное собрание: до последнего момента были уверены, что его запретят, а нас строго накажут. И тем не менее заседание состоялось. А потом, вскоре, — событие вообще фантастическое:"Огонек"печатает подборку стихотворений Гумилева. Увидеть стихи, заученные наизусть, но очень долго запрещенные, напечатанными — это для миллионов людей было счастьем.

Пушкина большевики не запрещали. Тем не менее в 37–м году, когда Россия переживала сталинский террор, столетие гибели Пушкина всколыхнуло страну. Моя бабушка Варвара Виссарионовна была одним из членов Пушкинского юбилейного комитета, и у нас дома сохранилось почти всё, что тогда издавалось. И рассматривая эти бедные, на желтой газетной бумаге, книги, я сегодня вижу — как Пушкин реально помогал людям в их тогдашней беде.

Сейчас приближается 200–летие Пушкина. Входишь в книжный магазин — и поражаешься: какие великолепные издания к юбилею лежат на прилавках. Но ещё больше поражаешься, что, в общем, это мало кого интересует. Не затрагивает — как затрагивало, всех без исключения, и в 37–м году, и в 49–м: 150–летие Пушкина отмечалось в разгар борьбы с"безродными космополитами", и он реально, вживе противостоял этому всеобщему ужасу и позору. Если вспомнить — всеобщая тяга к поэтическому слову в 60–х тоже началась с Пушкинских праздников.

Всякая перестройка, всякая оттепель в России начиналась со стихов. Только поэт в силах помочь человеку выйти из состояния замотанности, психологической и духовной угнетенности, которое нами всеми сейчас переживается. Не рубль, не власть, не герой–освободитель — только поэт. Ибо за ним ничего нет, кроме его дара свыше, в остальном он такой же, как мы все.

Давайте искать поэта! Друг в друге, в наших детях, в каждом живом слове, подслушанном где бы то ни было. В книгах, запылившихся на полках. Рано или поздно из этой тысячи мелочей, из этого хаоса непременно проявится образ Псалмопевца нашего времени.

Огонёк № 37 от 14.09.1998

Я могу тебе помочь, потому что ты можешь помочь мне

К инвалидам можно относиться по–разному. Можно в них видеть людей, которых надо изолировать от общества. Их можно жалеть, платить им пособия, организовывать концерты, издавать литературу особую. Им, наконец, можно внушать, что они ничем не отличаются от нас, ничем не хуже нас.

На деле ни первый — жесткий и жестокий путь, ни второй — казалось бы, пронизанный христианской моралью, ни третий — связанный с воспитанием упорства и достоинства, — ни один из этих вариантов сегодня не работает.

Многих, я думаю, поражало при чтении Евангелия, сколько там инвалидов. Мы знаем, что таких людей и в нашем обществе много, но мы их отчего‑то не замечаем или замечаем крайне редко.

Почему так, что за оптический эффект?

Здесь проблема нашей слепоты — мы в упор не видим чего‑то очень важного в жизни. Евангелие нас возвращает к реальности. Надо, наверное, попытаться понять: чего хочет от инвалида Христос? Он хочет человека, страдающего тем или иным недугом, исцелить. Замечательно само слово — в Евангелии ведь ни разу не сказано «выздоравливает» или «вылечивается». «Исцеляется» — от слова «целый». То есть человеку возвращается целостность, от него уходит страшная разбитость на фрагменты, куски, расколотость личности.

Мы не можем исцелить — даже физически — больного, потому что слишком слабы. Между тем не только Сам Христос, но и многие святые исцеляли и даже воскрешали. Да и сейчас есть люди с таким даром. И мы можем кому‑то из наших страждущих близких сказать: «А попробуй позвонить вот по этому телефону, вдруг там тебе помогут». Но мы не можем сказать: «Господи! Сделай так, чтобы все, что я могу в этой ситуации, я делал!». Не можем, потому что не знаем, а что это такое — «все, что я могу».

Прежде всего мы должны увидеть в таком человеке не того, кто страдает и поэтому нуждается в помощи, а того, кто станет нашим другом. Того, кому я могу помочь, потому что он может помочь мне.

Мне сейчас пришел на память вот такой пример (хотя можно привести их много). Одна моя прихожанка в течение нескольких лет была абсолютно неподвижной. Всем было ясно — об этом говорили врачи, — что она уже не встанет. Но так случилось, что несколько прихожанок — девочки–школьницы, студентки и взрослые женщины — стали навещать ее и установили дежурство, которое несли круглосуточно, сменяя одна другую. Дом Тамары Алексеевны, так звали эту больную, вскоре стал удивительным центром встреч. У людей, приходящих в этот дом, сложились необыкновенные отношения. Когда я к ней приходил, часто говорил: «Вы стали президентом настоящей маленькой республики». Бог ей не дал здоровья — но Он ей дал возможность соединять людей. И представьте себе, как ее это служение поддерживало.