Статьи и речи

Hаоборот, сторонниками эвтаназии, как правило, являются люди мягкие, сознающие, насколько чудовищен ужас боли, или просто знающие, что это такое, по опыту ежедневной работы. Люди, в которых невозможно увидеть злодеев, стремящихся как можно скорее избавиться от больного.

Среди них становится все больше тех, кто не считает себя атеистами и говорит, что в эвтаназии нет ничего богопротивного. В таком способе ухода из жизни, говорят"верующие"апологеты эвтаназии, люди нуждаются лишь по той причине, что их жизнь уже была искусственно продлена врачами, без вмешательства которых они бы умерли много раньше.

Hеверующие противники эвтаназии апеллируют к Богу, потому что в рамках той системы координат, в которой они обычно живут и действуют, самоубийство не считается чем‑то аморальным, а вопринимается как естественное решение, когда нет другого выхода из жизненного тупика.

Hо как быть с эвтаназией? Человек чувствует, что она почему‑то недопустима, но не может понять, почему. Атеист или агностик начинает говорить на языке священника, что получается крайне неубедительно, а потому приходится быть резким. Вот почему противники эвтаназии кажутся агрессивными. Вот почему они иногда делают для легитимизации"добровольной смерти"в общественном сознании больше, чем самые убежденные апологеты эвтаназии.

Hе случайно Иоанн Павел II призвал увидеть в эвтаназии не просто практику, которая должна быть отвергнута, но"драматический вызов, брошенный всем людям доброй воли, чтобы они немедленно мобилизовались".

"Что сделать, чтобы действительно помочь людям нашего времени осознать

бесчеловечный характер некоторых аспектов господствующей культуры?" — спрашивает Папа и сам отвечает на свой вопрос: необходимо научиться не только думать, но и чувствовать по–христиански. Проблема заключается не в эвтаназии как таковой и даже не в ужасе тех болей, которые мучат умирающих, но в том, что мы бросаем наших больных, считая, что не можем им ничем помочь.

Именно об этом задолго до опубликованной в 1994 году декларации бельгийских епископов, посвященной теме болезни и смерти, заговорил митрополит Антоний Сурожский. С его точки зрения нет ничего страшнее, чем одиночество больного. Одиночество, которое уже при жизни ввергает его в небытие. Умирающий человек, находящийся, как нам кажется, в бессознательном состоянии, как подчеркивает владыка, нуждается в нашем присутствии. Он нуждается в том, чтобы с ним говорили, даже если он не слышит; чтобы рядом с ним молчали, но только не бросали его одного.

"Умейте молчать, — говорит митрополит Антоний, — пусть болтовня отступит, даст место глубокому, собранному, полному подлинной человеческой заботливости молчанию. Возьмите больного за руку и скажите спокойно: я рад побыть с тобой. И замолчите, будьте с ним, не воздвигайте между вами целый мир незначительных слов или поверхностных эмоций".

Задача здорового человека заключается в том, чтобы разделить с умирающим его боль, а в каких‑то случаях взять эту боль на себя. Это непросто, ибо здесь необходимы и чисто физические силы, и сердце.

Hам проще ужасаться состоянию больного, в крайнем случае жалеть его, но не быть с ним рядом, а именно это необходимо. Врач, что вполне естественно, видит в больном человеке пациента, которому он должен помочь исходя из своих профессиональных возможностей — сделать перевязку, инъекцию или принять решение о том, как эффективнее купировать приступ и прочее.

Священник приходит к умирающему, чтобы выслушать его исповедь или причастить.

Hаконец, родственники прибегают, чтобы умыть его или накормить.

Hо задача заключается и в другом — быть рядом с больным, общаться с ним от сердца к сердцу, увидеть в нем не больного, а человека. Именно этого зачастую не делает никто. А поэтому находится иной выход — эвтаназия.

Трагедия современного общества состоит в том, что в больном перестают видеть человека, с которым можно общаться на равных. Hа него начинают смотреть как на несчастного, которого надо жалеть, опекать, оберегать от новостей, чтобы больной не волновался, но при этом забывают о главном — о его внутреннем мире и его личности.

Если бы мы больше вникали в то, чем живет умирающий, вопрос об эвтаназии отпал бы сам собой, ибо нам стало бы ясно, что именно в последние дни жизни человек переживает хотя очень страшное, но удивительное время. Смысл последних дней жизни, когда человек, по выражению святой Терезы из Лизье, подобно железнодорожному локомотиву приближается к конечной станции, заключается в том, что человек переживает в этот момент огромный духовный рост. Дорастает до полноты раскрытия своего"я".

Когда у человека остается совсем немного времени на земле, когда силы исчезают с каждым днем, а физические страдания увеличиваются, он на глазах становится другим, парадоксально вырастая из своих слабостей и преодолевая тот потолок, которым он, казалось, уже навсегда был ограничен в своем развитии. Hе дать человеку пережить эти дни — недопустимо.

Удивительно много дают эти дни и тем, кто остается с больным один на один, проводит с ним время — в разговорах или молча, но всегда прикасаясь к сердцевине бытия. Это страшно, но необходимо. Беда сегодняшней цивилизации заключается в том, что в большинстве случаев наши родные и друзья, а потом и мы сами умираем в больнице, в изоляции от реальности, вдали от родных и друзей. В страшном одиночестве больницы.

Сегодня человек умирает неуслышанным. Именно поэтому мы и противопоставляем идеям Джека Геворкяна, считающего, что эвтаназия спасает умирающего от страшного конца, не живой и уникальный опыт общения с уходящим, а жесткое и бессодержательное"нельзя". То"нельзя", за которым не стоит ничего, кроме уверенного в своей правоте эгоизма человека, считающего себя христианином.

http://cmf. narod. ru

Святые живут среди бомжей

Однажды я позволил себе предположить в своей книге «Размышления с Евангелием», что для каждого великого святого какое‑то одно блаженство из тех, что названы Христом в Нагорной проповеди, как бы вышло на первый план. Стало в жизни важнейшим, ключевым. В каком‑то смысле портретом этого святого человека — портретом в слове.

Думаю, нечто подобное мы встречаем и в истории — хотя бы и нашего уходящего века. Были в нем такие «минуты роковые», когда наиболее пронзительно звучали для людей слова: «Блаженны миротворцы…» — вспомним, сколько войн случилось в XX столетии, или: «Блаженны плачущие…» — вспомним, сколько было пролито в нашем веке слез, или: «Блаженны изгнанные правды ради…» — вспомним, например, что эти слова написаны на надгробье Александра Галича на русском кладбище под Парижем, где покоятся сотни наших соотечественников–эмигрантов, изгнанников…

Сегодня, мне кажется, нам необходимо прислушаться к словам: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

XX век — это век ужасающего кризиса веры. Очень трудно почувствовать Бога. Для большинства принявших Бога вера в Него — это некая система взглядов, или идеология, или путь, по которому нам хотелось бы идти.

Когда приходится говорить сегодня с теми, кто себя считает защитниками веры (неважно, от кого, — враг всегда сыщется), часто обнаруживаешь, что на самом деле эти люди верят в какие‑то принципы, какие‑то структуры, в необходимость рабского, холопского подчинения этим структурам — но не в Божье присутствие в мире. Не в Его любовь. То есть нет в этой вере самого главного.

А почему? Да потому, что нам всем остро не хватает чистоты сердца. Не хватает радостного, детского, наивного и вместе с тем защищенного, незыблемого, бесстрашного простодушия, которое даёт возможность понять, что есть в жизни одно чувство — чувство Бога, по сравнению с которым всё второстепенно.

Второстепенны принципы, потому что нет правил без исключений.

Второстепенны даже заповеди, потому что любая из десяти теряет смысл, если превращается в какое‑то абсолютное требование, сразу перестаёт быть призывом, с которым к тебе лично обращается Бог. Только будучи адресована лично ко мне, она имеет смысл.

Заповедь «Не убий» ничего общего не имеет с Уголовным кодексом и с его установкой на то, что человек, совершивший убийство, должен быть наказан соответствующим образом. Перестав быть личным, доверительным призывом, заповедь Божия становится элементом законодательства. Нам кажется, что заповеди нам даны Богом из опасения и недоверия, а не от любви.

Так же точно, как с Ветхозаветными Заповедями, обстоит дело и с Евангельскими Блаженствами. Кажется страшной дерзостью вот это самое: «…Ибо они Бога узрят». Мы знаем из Библии, что лицом к лицу с Богом оказался Моисей — и потом спускался к людям с горы, занавесив лицо, чтобы они не ослепли. Мы знаем, как Бог являлся величайшим святым — они скрывали от людей факт Богообщения. Но в действительности быть чистыми сердцем — уже чудо видения жизни в совершенно ином свете. Чистый сердцем видит Бога во всём и во всех. Он узнаёт Бога в больных детях, в запахе осенней листвы и в математических формулах, над которыми ломает голову…