Страница 2 из 66
Причастие таинственно врачует человеческое естество. Оно принимается, как было сказано Христом на Тайной Вечери, «во оставление грехов». Механизм, как всегда, нам не понятен, но плоды Причащения ощутимы. Стоит признаться, что мы не знаем себя до конца. Сами для себя мы являемся, быть может, самой большой загадкой. Не знаем мы и своей греховности. Часть совершённых грехов осознаётся как грех и помнится нами. Но это малая часть. Многое ускользает от сознания или забывается. Ещё большим мраком покрыты внутренние, во глубине сердца сокрытые беззакония. Эти, возможно, не актуализированные через поступок грехи, составляют главную «порчу» человека и опасность для него. Христос в Причащении, как некогда в схождении во ад после смерти на Кресте, сходит в жуткую глубину человеческого сердца и совершает его исцеление. Это — тончайшая работа искусного врача. Хирургия глаза в сравнении с этой работой покажется рубкой дров.
Больное грехами сердце исцеляется не вдруг, но постепенно, и необходимость в небесном хлебе не отпадает после его однократного вкушения.
Путешествие по пустыне представляет собой величественную картину, во многих чертах схожую с жизнью верующего человека. Это — длинный и опасный путь как струна, натянутый между землёй рабства и землёй свободы. Первая, Египет, — образ греховной жизни. Вторая, Палестина, Земля Обетованная, — образ спасения во Христе и вселения в вечные обители. Переход через Красное море — Крещение, питание манной — Причащение. Питание привязано к путешествию. Манна перестала падать на другой день после того, как они стали есть произведения земли, и не было более манны у сынов Израилевых (Иис. Н. 5, 12). Итак, израильтяне уже не ели необычную пищу, поселившись в Палестине. Только золотой сосуд, хранимый в Ковчеге завета, имел в себе, среди прочих святынь, некоторое количество манны, взятой на память о прошлых чудесах. Видеть этот сосуд евреи не могли. Там, где он был, во Святом Святых, появляться мог только один человек — первосвященник, да и то лишь раз в году. А что же мы? Питаясь на земле благодатными Дарами Христа, будем ли мы лишены их в вечности?
Писание говорит, что нет. В Откровении говорится, что побеждающему будет дана «манна сокровенная» (Откр. 2, 17), в противоположность, возможно, той манне, которая была явной для всех.
Человек и в раю должен будет питаться, хотя и не так, как сейчас. Ничем не питаться означает быть самодостаточным и иметь жизнь в себе. Никто из сотворённых существ таким не является. Ангельский мир питается благодатью или, как можно сказать после Григория Паламы, Божественными энергиями. Человек совмещает в себе свойства и Ангела, и животного. Как животному ему сегодня нужна земная пища. Но как духовному существу ему всегда была и будет нужна пища духовная, так как не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих (Мф. 4, 4). Нужда в духовной пище подтверждает духовное родство человека с ангельским миром. И о манне в псалмах сказано: И одождил на них манну в пищу, и хлеб небесный дал им. Хлеб ангельский ел человек (Пс. 77, 24-25).
Святые Тайны Христовы являются истинным ангельским хлебом, поскольку это хлеб одновременно и земной, и благодатный. Он двояко питает двусоставного человека, питает и его тело, и его душу.
Как планеты Солнечной системы вращаются вокруг Солнца, так жизнь Церкви вращается вокруг евхаристической Чаши. Эта пища даёт нам возможность не умереть от специфического голода здесь, в пустыне временной жизни. Она же, эта пища, готовит нас к жизни будущей и ещё на земле делает причастниками дара небесного и сил будущего века (Евр. 6, 4-5).
Во всё время странствования, как заповедь, должны звучать в сердцах христиан слова Спасителя: Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий (Ин. 6, 27).
450 Жизнь внутри литургии
В непролазные дебри, в невозможную глушь пришёл когда-то молодой человек в поисках Бога. Крест поставил, нехитрое жильё соорудил и стал молиться. Это было в далёком XIV веке. Крестившая нас Византия давно ждала конца света. Вспышки святости, древней, чудотворной, «как в житиях», стали редки. От наших же недавно крещённых холодных краёв святости вовсе не ждали. А она засияла. Авво Сергие, моли Бога о нас!
Через мелочи многое познаётся. Если крошки собрать в ладонь, можно птенца с руки покормить. Если умело подобрать разноцветные камушки, можно сложить мозаику. Достаточно в мире икон преподобного Сергия: мозаичных, шитых, писанных и словами, и красками. Не будем дерзать написать ещё одну. Только вспомним те крупицы, что от других слышали. Возьмём в руки бриллиант, поднимем к свету. Пусть упадут на него и тысячу раз отразятся солнечные лучи. Пусть наши глаза порадуются.
Все младенцы мира живут в утробе жизнью матери. Что мать съест, тем и дитя питается. Затревожится мать, заволнуется и ребёнок. Помолится мать, и ребёнка благодать коснётся. Ещё ни одного слова ребёнку не сказано, а воспитание уже началось. Уже привычки будущие обозначаются и характер формируется. Предки наши могли не знать многих умных слов, но лучше академиков понимали простые и необходимые вещи.
Мама будущего Сергия была набожна. В среду и пятницу постилась строго. И хотя от домашних обязанностей никто беременную женщину не освобождал, старалась службу в храме не пропускать. Её настрой передался и сыну.
Однажды на службе из чрева беременной женщины раздался крик. В это время как раз стали читать Евангелие. Отродясь не было слышно, чтобы не родившийся младенец из утробы кричал. Да ещё перед Евангелием. Как будто вместо дьякона говорил: «Вонмем»! Мать перепугалась. Люди оглянулись, ища глазами озорника. Никого не увидели, и служба продолжилась.
Второй раз крик раздался на «Херувимской». Ещё сильнее испугалась мать, и ещё удивлённее и дольше оглядывались прихожане. Наконец, в алтаре иерей взял в руки Святой Хлеб и громко произнёс: «Святая святым»! В третий раз раздался детский крик, как бы отвечая священнику, разумно участвуя в службе.
Вскоре родился мальчик. Назвали его Варфоломеем. Священник объяснил прихожанам, что маленький Предтеча ещё во чреве Елизаветы почувствовал близость Христа и взыграл радостно (Лк. 1, 44). То есть что бывает в особых детях такая чувствительность к вещам Божественным. Прихожане слушали и про себя думали: Что будет младенец сей? (Лк. 1, 66).
Дерзновение перед Богом, чудотворство часто объясняют как плод аскетизма: труда, самоумервщления, непрестанных молитв. Это верно, но не до конца. Сергий, к примеру, не только смиренный труженик, добровольный бедняк и молитвенник. Сергий в высшей степени литургичен. Та самая Божественная литургия, на которую он так живо реагировал ещё в материнской утробе, на протяжении всей жизни была для него пульсирующим церковным сердцем и источником благодати.
Обитель была бедна. Можно сказать «ужасающе бедна», потому что ни один нищий не покусился бы одеть на себя Сергиеву одежду, выбрось он её за ворота обители. Монахи трудились своими руками и часто не имели самого необходимого. Потому и братия была немногочисленна. Игумен работал наравне со всеми. Однажды он собственными руками пристроил за день сени к келье одного из монахов. Платой за труд целого дня для игумена стала корзинка с плесневелыми корками хлеба.
Особым трудом, который Сергий делал сам и никому его не перепоручал, было печение просфор для святой литургии. Ещё только вымешивая тесто, раскатывая его, растапливая печку, преподобный уже начинал совершать литургию. Это было начало проскомидии.
Бедность невольная — это мука и нелёгкое испытание. Зато добровольная бедность — это свобода и лёгкость, это — великое и мало кому известное сокровище. Быть может, одно обстоятельство, связанное с бедностью монастыря, печалило Сергия. Это скудость ризницы. Чаш не было не только золотых или серебряных. Не было даже оловянной чаши, и служить приходилось в деревянной. Вместо восковой свечи в храме часто коптила лучина. Ризы были из самого простого полотна, чуть не из мешковины, без шитья, без красивых узоров. Но зато среди простоты и смирения рвалась к Богу жаркая, как огонь, молитва.
Однажды монахи видели, как на престол в храме, где служил игумен, сошли с небес языки пламени. Пламя, как живое, двигалось по престолу, ничего не опаляя, и затем, собравшись в клубок, вошло в потир. Этим фаворским пламенем преподобный и причастился.