Страница 47 из 62
Земля такая большая, а нам так мало на ней места. И мотив смерти, которой мы желаем для кого-то, или кто-то желает для нас, так явно проступает на поверхности жизни, как симпатические чернила на проявляемой шифровке. Митрополит Антоний Сурожский отмечал, что просьба «дай мне мою часть имения», означает «умри быстрее», так как в обладание своей долей собственности вступали только по смерти родителей. Хочешь жить по своей воле, нужно чтоб отец умер и оставил наследство. Вот так. И даже если в притче отец это - Бог, смысл не меняется. Сказал же Ницше (не от себя одного, а от лица миллионов, ощутив общее настроение), что «Бог умер». Так смерть заползает в невинную по виду просьбу о разделе имения. И так же точно смерть заползает в слова старшего сына о младшем: «Сын твой». «Сын твой» означает «не брат он мне», то есть «нет у меня брата», то есть «умер брат мой».
Для отца блудный сын как раз был мертв, когда отсутствовал, и ожил, вернувшись. Он так и говорит: «Мертв был и ожил, пропадал и нашелся». А для старшего брата наоборот - младший был жив в воспоминаниях, пока отсутствовал, но вот пришел и - умер. Духовно умер, перестал быть братом.
Причина мрачности старшего - сильная любовь Отца. Эта любовь выше человеческой, и оттого она может мучить своей высотой и чистотой. Старший мог бы сказать Отцу: «Я не злился бы так и не обижался, если бы ты любил этого мота и транжиру меньше. Ты бы мог поругать его, пожурить, побить даже. Мог бы подержать между слугами пару недель и покормить объедками. А Ты вот так сразу - одежду, перстень, сапоги, тельца. Обидно мне. Если бы Ты его ругал, то я бы даже жалел его и подкармливал. И еще мне обидно, что мой смиренный труд в тени твоего имени почти не заметен, словно его и не было. Неужели нужно нагрешить и пройти через стыд и потери, чтобы войти в новую радость и попасть в Твои объятия? Не понятно мне. Не понятно и обидно».
Так скулит эгоизм, которым мы пропитаны. Но есть и правда в этих вопросах, и нужно отдать этой правде должное. Бог непонятен. Мысли Его - не наши мысли. Любовь Его является то строгостью высоких требований, то всепрощением. Все, что от Него и в Нем, и с Ним - выше ума и больше всех ожиданий. Поэтому старший сын не похож поведением на Отца, не дотягивает до Его высоты, не может забыть себя, не умеет радоваться.
В неделю мытаря и фарисея мы справедливо говорим, что черты того и другого уживаются в нас. И грешим, и гордимся, и молимся напоказ, и считаем себя лучшими других. Но и стенаем, и пытаемся принести чистую молитву, и опускаем глаза. Все в нас есть. Так и с братьями - блудным и верным. Оба они в нас.
О внутреннем тождестве жизни нашего сердца, его духовной истории и истории блудного сына и говорить нечего. Это - наш портрет. (О! Божественное слово Божественного Учителя! Всего несколько предложений, а в них - все нутро детей Адама!) А вот узнаем ли мы себя в старшем сыне? Это вопрос. Подумаем сегодня над ним. Вот список наводящих вопросов:
Кому завидуем?
Кого считаем несправедливо облагодетельствованным от Бога?
Кого из ближних или дальних называем недостойным милости?
Кого не хотим братом назвать?
Какие свои труды считаем несправедливо забытыми Богом?
За что на Отца ропщем и обижаемся?
Вот пишу и чувствую, что все вопросы меня непосредственно касаются. И до чего же это трудное занятие - узнавать себя в самых непривлекательных персонажах Евангелия.
1718 Сначала — идея. Единство — потом
С именем священномученика патриарха Ермогена (ф 1612), чью память мы отмечаем 2 марта по новому стилю, связано понятие «народное единство», о котором любят рассуждать в начале ноября. Но мы решили, что в день святого Ермогена, положившего свою жизнь за Христа, но при этом — во имя сохранения целостности России, неплохо было бы поговорить об историческом предназначении нашей страны и национальной идее еще раз — и вне неофициально утвержденного времени для подобного «информационного повода».
Разговор об историческом предназначении России начался с Чаадаева. Петр Яковлевич резонно спрашивал вслух у всего общества, почему Россия приобщена к христианской цивилизации, но долгими столетиями отлучена от полноценного участия во всех процессах внутреннего развития этой цивилизации? Зачем мы раскинулись на таких огромных пространствах? На что способны мы в будущем, при таком ярко выраженном богатстве души?
По-разному на эту проблематику отвечали западники и славянофилы. Но мысль двигалась именно в заданных координатах. Достоевский — весь в этом вопросе. Своеобразный ответ на этот вопрос давали и большевики. «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути»,— пелось в одной из их песен. Как-то похоже выражался и ранний Мандельштам: «Чудовищна, как броненосец в доке, Россия отдыхает тяжело». Итак, история продолжается под тем же знаком.
Судя по всему, России предстоит выйти из тени, из «дока», с запасного пути, как хранительнице церковного христианства и всех его, уже накопленных сокровищ. Запад теряет веру. От усталости, от сытости, от привычки к многовековым объятиям Евангелия. А мы еще и не научились обладать вполне всеми сокровищами, лежащими в наших карманах. Здесь и находится наша национальная идея, а следовательно, и народное единство, никак невозможное без главной идеи.
Ум мыслит триадами, поскольку Бог — Троица. Пример такой триады — Православие, Самодержавие, Народность — идея нынче вовсе не рабочая, хотя бы по невозможности восстановления среднего звена. Да и с народом больше вопросов, чем ответов. Он не монолитен, распылен, деморализован и закручен в бесовской пляске. Возможная триада представляется как Литургия, Семья, Культура. Начнем с последней.
Бах и Данте нужны не меньше, чем хорошие дороги. Дерзну предположить, что между Бахом и Данте с одной стороны и дорогами с другой существует гораздо большая связь, чем нам кажется. И может быть, современный итальянец и немец отдают свое сердце футболу и рождественским распродажам более, чем подлинной славе своих народов. Но тогда мы должны понимать Данте лучше итальянцев и любить Баха больше немцев. То великое, что сделал один народ, принадлежит всем народам и лежит в общей копилке. Отрыв от творческих прозрений и успехов прошлого, отрыв, совершающийся через непонимание, утрату интереса и главное — утрату общих с прошлыми поколениями мировоззренческих корней,— это предсмертная судорога. Высока похвала быть хранителем Александрийской библиотеки и знатоком рассыпанных по Европе святынь, хоть это и не ты строил библиотеку и свозил отовсюду святыни. Этот труд вникания в мир сокровищ и любовного их изучения есть единственный способ сопротивления новому варварству. Новый же варвар есть главный враг христианского мира с его Литургией, моралью и бесценным прошлым.
Нам нельзя замыкаться только в своей культуре, даже если речь идет о Бородине или Толстом.
Тем более, нам нельзя ограничивать «свое» только сарафанами и игрой на ложках. Великая культура — это органическое единство народной, церковной и «высокой» культуры, без отбрасывания за ненадобностью любого из компонентов. Старообрядческая жилка, нервно пульсирующая на народном теле, зовет нас к опрощенству и гневному отторжению от всего западного. Это явный тупик. Холуйская жилка, в свою очередь, зовет хватать у Запада по верхам все предлагаемое без разбора. Умная же душа призвана к мучительному освоению великого и отторжению ложного. Это своеобразный крестовый поход для освобождения Гроба Господня, только без бряцания оружием и без имперских мотиваций. Одним словом, хороший школьный учитель или качественный курс лекций по истории мирового кинематографа нам нужны не меньше, чем инфраструктурные проекты. Вернее, эти явления связаны крепко и органично.
Семья. Она трещит по швам, и уже не только от пьянства, измен и разводов. Уже и от «свободного выбора модели полового поведения». Болезни переименовались в норму, и границы этой болезненной нормы разрастаются. Так раковые клетки в организме пожирают клетки здоровые, а главной здоровой клеткой в обществе была и есть семья. Нашему народу предстоит осознать классическую семью как сокровище и счастье. Затем предстоит сделать все у себя дома, чтобы слово «дом» у нас не рифмовалось со словом «содом». Если в такой большой стране, как Россия, этот процесс хотя бы начнется, это будет явление, распространяющееся во все стороны, как исцеляющий звук колокола. Семья — райское явление и школа добродетели. Одна эта мысль потянет на целую национальную программу, с разветвляющимися выводами из первоначального тезиса.