Страница 63 из 80
Шесть и семь
Вот это 666, а не что-нибудь другое. Вот такое умонастроение и есть число 666. Сейчас поясню почему. Если такое умонастроение есть, человек погибает без всяких печатей, без всяких антихристов, без ничего. Он уже погиб, он уже в аду. Не нужно никаких антихристов и печатей. Он уже запечатан. Ему уже конец. В этом, собственно, и весь смысл. Все остальное — это ерунда, это бабьи басни. Семь — это число Бога и полноты. Все есть, и есть Божие благословение. Поскольку Бог троичен: Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф. Он Отец, и Сын, и Дух Святый. Отец, Слово и Дух. 777 — это «Слава Тебе Боже, Слава Тебе Боже, Слава Тебе Боже!», «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя». Это 777.
А 666 — это когда все есть, а Бога нет; все есть, а Бога нет; все есть, а Бога нет. В шестой день все уже было закончено, все дела уже были завершены. Воинство небесное ходило по небу, звезды, солнце и луна. Рыбы плескались, птицы щебетали, деревья шумели зелеными кронами, Адам с Евою ходили по земле, бизоны, бегемоты, хомячки, тушканчики вокруг них сновали, и вся природа им служила. Все есть, но еще не было благословения Божия. И когда человеку не нужен Бог, нужно все кроме Бога — это шесть. Когда ему нужно все, но нужен Бог сначала, а потом все, — это семь. Мне нужно все, а Бог не нужен. А чтоб Тебя и не было, я бы не плакал. Дайте мне все. А Ты есть там или нет, мне какая разница. Я человек маленький, эта мысль для меня тяжела.
Вот тебе и 666. Вы думали, это что-то иное? Все остальное — это ерунда. Эгоисты и атеисты уже запечатаны. Других печатей может и не быть. А, может, их и не будет. Может, все остальное — это баловство и забава. Я, по крайней мере, клейменые лица вижу на каждом шагу. Такие каиновы печати на них стоят — видно, что они уже не умоются. По крайней мере, это будет очень трудно сделать. И вот эти люди говорят: «Не надо нам Тебя, Ты болезнь для нас, Ты мучаешь нас, Ты сложный какой-то, Господи, с Тобой так трудно. Что-то Ты от нас хочешь, задаешь задачки всякие. Это не делай, там не ходи, тут дыши, тут не дыши...Короче, трудно с Тобой». Но Он должен быть едой. По факту — лекарство. А для многих еще и болезнь.
Вот вам, братья и сестры, две истории про четыре и три. Об этом надо думать, ну не только об этом, надо думать обо всем. Думать надо. Кто не думает, тот веры не имеет. Надо думать. Думать, думать, потом молиться. Закончишь молиться — начинаешь трудиться. Трудишься и молишься, трудишься и думаешь. Перестал трудиться — опять думаешь. Додумался до чего-нибудь веселого — начинаешь молиться. Так и надо делать.
Нужно говорить о вещах вероучительных, нравственно направляющих и внутренне созидающих. Ну вот сейчас мы бы сели с вами, например, и начали разговор о посте. «А печенье можно?» —
«Можно, если галетное. Если «К чаю», которое в поездах дают, то нельзя, там, наверное, есть сухое молоко». — «А можно шоколад? С изюмом». — «Можно». — «А с орехами?» — «Можно». — «А молочный?» — «Нет, нельзя. Ну, в принципе можно». — «А я беременная.» — «Тогда можно и молоко. — « А еще что можно?» Ну что-нибудь там можно, а что-нибудь не можно. Вот такая будет великолепная гастрономическая лекция о том, что там у нас в кишках бурлит и переваривается. Это высокая духовность, способная заместить собою все мысли в человеческой голове. И называется это: я — христианин. Я — великий христианин, я занят великими трудами, гастрономическими. Могу написать книжку «Можно — не можно», или «Можно — не нужно», или «Нужно, но нельзя».
Поэтому, мне кажется, надо говорить о вещах, которые человека движут к перемене. А иначе, если человека ничто не движет к перемене, то тогда всё, пора закапывать. И проповедников и слушающих. И тех, кто слушает, и тех, кто говорит.
(Публикуется с незначительными сокращениями)
1910 Пройду по Абрикосовой
Мы все поймем, когда помрем. Это уж, как пить дать. А до тех пор мы тычемся в очевидное и мечтаем о несбыточном. Ладно бы - о несбыточном. О ненужном. И тратятся силы ума, песком осыпаются.
Вот я для Москвы умер. То есть я здесь не живу. Я ее покинул и вынужденно, и добровольно. На языке духовных реальностей, значит, я для Москвы умер, преставился. Но раз я все-таки живу, то я могу смотреть на этот город иногда, «как души смотрят с высоты на ими брошенное тело». И что я вижу, золотые мои и возлюбленные? Я вижу лучший город на земле, город таинственный, и стайки гортанно говорящих детей Кавказа у станций метро мне это видеть не мешают.
Я здесь не работаю, не ссорюсь и не влюбляюсь. Я здесь не выбрасываю мусор в раздельные контейнеры. (Обязательно - в раздельные, и не под ноги! Не смейте Москву загаживать!) Я здесь ничего бытового не делаю. Поэтому мне не важны выбоины на дорогах, вонь политической агитации, грязный снег, толкотня, воробьи. Мне важны, к примеру, названия улиц. Вы слушали их музыку?
Эх, вы, оглохшие и очумевшие жители Среднерусской равнины! Где еще вы увидите столько освященных названий? Пятницкая, она почему не «субботская» и не «четверговская»? Потому что в честь Параскевы Пятницы. А какой варвар жил на Варварке? Никакой. Это в честь Великомученицы улица. Видно и храм там есть, а может уже «был». Знаете ли вы, какое наслаждение ходить не по Васильковой и Виноградной, а по Сретенке, Воздвиженке, Воскресенке? На Тенистой улице, Антонов прав, в тени постоишь, но и только. Зато по Сретенке и читаешь тропарь: «Радуйся, Пречистая Богородице Дево. Из Тебе бо возсия Солнце Правды. Христос Бог наш. Веселися и ты, старче праведный.». Идешь по Воздвиженке, читаешь: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко.». На Воскресенке само собой: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ.» Так можно весь город обойти, накапливая в ногах свинцовую тяжесть, а в душе - легкость лебяжьего пуха.
Меня и Георгий на гербе радует. И не только на гербе, но и на фонтане возле Манежа. Какую тупую душу нужно иметь, чтобы тебя не радовал вид Георгия! Пленных свободитель, нищих защититель, немощных врач и царей поборник. Стань лицом к Георгию - слева будет Часовня Благой Вратарницы. А справа - храм Татьяны. Его не пропустишь. Там под крестом написано: Свет Христов просвещает всех. Действительно, всех просвещает, это - факт. Только жаль - когда ты московскую грязь месишь, ты к этому Свету равнодушен по причине Его вездесущия. А вот случись тебе дернуть за море или по суше, но подальше, ты таким патриотом станешь, что только держись. И осенние листья в переулках вспоминать будешь, всхлипывая; и Замоскворечье по памяти со вздохами пройдешь; и колокольный звон на расстоянии расслышишь. Наушники ведь от плеера к тому времени ты уже из ушей вынешь. С наушниками скорбеть - все равно, что на пляже экзамены сдавать.
Все великое творится на улице, - говорил один западный философ. А раз творится, то и следы оставляет. Москва вся пропитана следами и именами великих событий, на ее улицах веками происходивших. Есть, конечно, в Белокаменной улицы Строителей, Колхозная, Трудовая, Больничная, Железнодорожников, Весенняя, Кирпичная, Маркса, Энгельса, Тараса Шевченко. Все это есть. И улица Броз Тито есть, и шоссе Энтузиастов. Но не это Москва в корнях своих. Москва это Ильинка (молись о нас, пророче!), Знаменка (не отступай от нас, Пречистая!). Это переулки Богословский, Богоявленский, Климентовский, Предтеченский, Сергиевский, Саввинский, Патриарший. Продолжать? Пожалуй, и продолжу. Борисоглебский, Варсонофьевский,
Даниловский, Преображенский. Еще продолжать? Сами продолжите. Где живете, то и любите. Что любите, то и узнавайте. Что узнали и полюбили, то и защищайте, грейте, берегите, ремонтируйте. Кроме вас некому.
Это я вам, как мертвый говорю. В смысле - для Москвы мертвый. Ведь не живу я там, а только люблю ее издали, потому что большое видится на расстоянии. Я ее всю, большую, люблю до дрожи в коленях, до замирания сердца, до комка в горле. И когда приезжаю изредка, то хожу по ее мостовым, как по чешуе огромной рыбы, той, что посреди сказочного Моря-Окияна плавает, а на ее спине люди ухитрились дома построить. Рыба любит и терпит этих захребетников. Но захочет чихнуть - чихнет, и все чужое, скверное с ее спины, как пыль улетит. А захочет - вглубь нырнет, и всю дрянь со спины, включая кое-кого из нас с вами, в пучину смоет. Велика эта Рыба, и крючком за губу ее еще никто не ловил. Это мы тоже поймем со временем. В крайнем случае - когда помрем. Но хотелось бы раньше.