Страница 67 из 77
А в это время на улице шумит турецкий город, и турки, турки, а не христиане, продают иконы святых угодников при входе в Патриархию, и муэдзины стонут каждые три часа, словно извиняются за то, что они хозяйничают в этом Городе. Но они не извиняются. Они ни перед кем не извиняются.
Я знаю, знаю.
Евфимие, моли Христа о нас.
Георгие, защищай нас.
Златоусте, не забывай нас.
Опять, как вчера, после посещения Софии, чувство такое, что можно ехать в аэропорт, потому что ты сыт по горло, и трудно представить, что можно увидеть и почувствовать что-то еще. А ведь можно. В любой полный стакан можно капнуть еще хотя бы одну каплю. Или - не одну.
Например, бомжи. Их полно в Константинополе. Они прячутся в нишах обрушенных городских стен, ночуют под храмами. Они черны, страшны, они мочатся прямо на улице, и в своей ненужности ужасны. А ведь ислам предлагает себя миру как лекарство, как религию справедливости. Справедливостью пытается хвалиться ислам.
«Когда угасает любовь, люди ищут справедливости», - говорил Николай Сербский. Это правда.
Когда религия любви пренебрегается, а религиозность до конца еще не исчезла, тогда естественно ждать массовых обращений в религию строгости и справедливости.
Константинополь, очевидно, был съеден не только исламом снаружи, но и своими болезнями изнутри. Прошлое этого Города имеет прямое отношение к будущему Европы.
У будущего ислама будут не только восточные, но и европейские черты лица.
Впрочем, эта угроза придет не от Турции. Турция - действительно светское государство, и по мосту через Босфор из Европы в Азию и обратно движутся товары, идеи, люди, социальные язвы, технические достижения.
Самое светское из исламских государств болеет всеми болезнями умирающей Европы. Нищий смердит, и никто не двинет пальцем, чтобы помочь ему.
И рекламные проспекты на английском и французском языках, те, что лежат в холле гостиницы, рассказывают, где найти ночной клуб для геев или лесбиянок, по какому телефону вызывают девочек. Судя по количеству объявлений, камнями грешников здесь не бьют. Камни берегут для других целей.
Последний большой погром в Стамбуле был в 1955-м году. Тогда были убиты полтора десятка греков, из которых два человека - священники. Были разбиты витрины магазинов и разграблен товар, были сожжены машины, были изнасилованы женщины. Этот погром выдавил из Города последние остатки законных горожан. Остались только добровольные мученики или случайным ветром занесенные опавшие листья.
Сегодня Стамбул - моноэтнический город. Гордитесь, турки. Вас в Городе Константина - 98 процентов. Вы хотите попасть в Европу и выгоняете вон греков, армян и евреев. Армян во время оно, уж не знаю - за что, вы вообще чуть до конца не истребили. Вы - специфичные европейцы, нечего сказать. Но и Европа уже не та, что древле. Она лукава и специфична. Когда вас возьмут в этот «общий дом», это будет значить, что Европа стала публичным домом, и за деньги готова на любое извращение.
Самое вкусное в Стамбуле - это чай и свежевыжатый гранатовый сок.
Почему так вкусен сок - понятно. Гранаты крупны, плотно наполнены рубиновыми ягодами. Смотреть на разрезанный плод - уже удовольствие. Армяне, которых так не любят турки, считают гранат символом Церкви. Много-много ягодок, как живности в Ковчеге, под одной кожурой. У Бори Егиазаряна куча картин с гранатами. Но почему так восхитителен чай? Неужели еврейский рецепт -«не жалейте заварки»? Должны быть еще секреты: особое заваривание, особая посуда, может быть, особая вода.
Сидишь в кафе, пьешь и думаешь, глядя на улицу.
Все-таки с минаретов поют магнитофоны. Повсюду эти остроконечные башни, похожие на ракеты класса «земля-воздух» (И. Бродский), увешаны репродукторами. Не видно, чтобы кто-то взбирался на них, не видно, чтобы кто-то стоял на них в час молитвы. Скорее всего, призыв к «салату» совершается нажатием кнопки. Поэтому никто и не расстилает ковриков на тротуарах, никто не отрывается от торговли или иных дел ради молитвы. Муэдзины кричат, а местный люд, как будто это не им кричат, спешит по своим делам, не меняя выражения лиц.
В воскресенье священник обязан служить Литургию. Это - блаженный груз и священная привилегия. Но я не буду служить в это воскресенье, потому что это - день отъезда. Я не люблю дни отъезда, когда чемоданы уже собраны, а психологически ты еще не дома, но уже и не там, куда приехал. В день отъезда ты воистину убиваешь время до самолета.
Мы отыскали на карте Стамбула место, где много крестиков, то есть церквей, и пошли в этом направлении.
Первый храм, куда мы пришли, поверг нас в шок. Это было здание Армянской церкви, построенное веке в 18-19-м, но ныне занимаемое какими-то армянскими протестантами (я и не знал, что такие есть). Женщина в фиолетовой накидке, а-ля судейская мантия (протестантское облачение) суетилась возле сцены. Кто-то настраивал музыкальную аппаратуру. Посреди места, где раньше был алтарь, стояла трибуна, как в клубе или на партсобрании. Мы спешно удалились, недоумевая. На память я взял Евангелие на турецком языке.
Второй храм был недалеко от первого. Это был тоже армянский храм, но уже Армянской Апостольской Церкви. Здесь мы задержались.
Обряд представляет собою смесь коптской Литургии и следов западных влияний. Западное облачение у епископа, орган, белые парафиновые свечи на алтаре. Но сама служба - восточная, древняя. Жаль только, что мы не знаем языка. Искренне недоумеваю, почему Оден советовал Бродскому ходить на службу в тот храм, где служат на непонятном языке. Кажется, именно армянский храм в Нью-Йорке он и советовал.
Прихожан немало, но ни у кого нет огня в глазах. Раскланиваются знакомым, вяло крестятся, как паралитики, занимают места на лавках и не видно, что молятся. Национальный клуб, но не дом молитвы. Так мне и сказал юноша-армянин, проводивший в мою квартиру интернет: «Я уважаю свою Церковь, потому что она спасла мой народ. Но сам я - человек не религиозный».
Вот так везде: Церковь за что-то уважают, но сами остаются без огня и без молитвы. Грустно. Уходим.
Без службы мы в этот день не остались. Греческий храм во имя святой Кириакии открыл нам свои двери. Стена вокруг храма - метра три высотой, утыкана битым стеклом. Вопрос «почему?» не возникает.
На службе - пять человек, хотя храм вместил бы и двести. Один священник в алтаре, один псаломщик на клиросе. На Великом входе священник по-древнему обходит весь храм, и две пожилые женщины трогают вначале его ризы, потом проводят ладонями по лицу.
Благословляются.
Молиться очень хорошо, сладко. Сладко понимать греческую службу, накладывая на нее, как кальку, славянские слова. Но до чего же горько чувствовать себя в гетто! Слово найдено. Греческая Литургия в Стамбуле - это Литургия в гетто.
Когда мы уходили, женщина, говорившая по-русски, родом, как оказалось, из Грузии, пригласила нас остаться на чай. И мы обнялись, как родные, как будто об одном и том же думали, но не смогли остаться. Аэропорт Ататюрка. Билет домой. В Киев.
Все мы, русскоговорящие православные христиане, здесь, в Стамбуле, и грузины, и украинцы, и молдаване - русские. Мы граждане Третьего Рима, и это - наше тайное знание.
В аэропорту масса народа. Жуткая масса.
Почему-то думается о Страшном Суде, когда вот так же огромные массы людей потекут на встречу с Христом с глазу на глаз. Многие будут мрачны, как ночь. Многие опустят глаза. Многие попробуют молиться, и уже не смогут. «Где обрящуся аз?»
Идешь на паспортный контроль и думаешь о Последнем Дне. «Никого не осуждать! Решительно никого не считать худшим себя! Молиться: «помилуй меня».
Киев принял нас так, словно и не отпускал.
Только имя Константинополь, произносимое очень часто, вдруг приобрело вес и объем. Оно стало тяжелым, это слово.
Одна из знакомых встрепенулась в разговоре.
- Вы были в Стамбуле?! О, это мой любимый город! Там такая неподражаемая аура!
Мы молча переглянулись с женой и невольно подняли брови.
Любимый город, говорите? Неподражаемая аура? Не знаю, не знаю, где были вы, и где были мы. Может, это разные города, находящиеся в разных частях света, наподобие Одесс и Петербургов, разбросанных по Соединенным Штатам. Лично мы были в Городе вселенской катастрофы, и были там, как оказалось, для того, чтобы ощутить себя гражданами Третьего Рима.