Страница 54 из 93
Но нельзя идеализировать в детях то, что опасно. Увы, есть в душе ребёнка свинское (пусть простят меня свиньи и лорд Эмсворт), то есть тронутое первородным грехом. Да, они заново открывают мир, это чудесно, но Христос говорил не об этом: быть как ребёнок — значит умалиться.
Всякий человек травмирован грехом. Жан Ванье говорил, что мы только за одного человека можем поручиться — за богочеловека, потому что Его мать не имела греха. Самый простой способ"исправиться" — это самоутвердиться, вообще сделаться первым. Не лучше себя, а лучше других. Наше образование очень этому способствует. Несчастному существу дают эти возможности: с помощью соревнования (порождает чувство нелюбви) и ещё его захваливают — "Ах, как он рисует!!"(вместо любви дают яд самолюбования). Рисовать пусть рисует, а быть победителем плохо. Детские таланты обычно (простите) мнимые, они существуют только в глазах матери, хотя, конечно, их надо развивать. Но обычно вместо совершенства стремятся превзойти других. Это — мирская идея соревнования, в которой выходит на первый план"Я"и всё забивает: Я, Я, Я, Моё, Моё, Моё. Дикая обида, если кого‑то похвалили. Недолюбленное существо, капризное. Чем позже ребёнок сядет на свой эгоизм, тем лучше. Но всё время сползают на то, что они — центр мироздания. Особенно в творчестве, где главным становится обратить на себя внимание.
У ребёнка великий дар: беспомощность в мире. Немногие взрослые умалили себя сознательно.
Вечная проблема"белил"! Всё время не доходит, что не надо разбавлять краску."Так что, всерьёз уподобиться ребёнку? Чтобы Бог поднял на лифте? А как же без<того–сего>? А как же справедливость?"
Справедливость — хорошая вещь, но она не входит прямо в договор между Богом и нами, который заключается на других основаниях. Главное — предоставьте место Богу, предоставьте место Богу.
Дальше начинаются рассуждения: а как же поступать тогда‑то? Ничего не могу сказать. Я часто поддавалась, поддакивала, но потом оказывалось, что тогда ничегошеньки не выходит, ну ни–че–го. Почему? Наверно, потому, что мы толком не знаем здесь, как правильно действовать. Знает только Бог — и мы, если мы с Ним. Только не как с авоськой, мол, пусть будет, пригодится, а как с Отцом.
Мы всё привыкли покупать лёгкой ценой, а в Евангелии всё покупается предельной ценой. Зато и ценности другие!
Одна женщина хорошо сказала:"Я и верить — не верю, и не верить — не верю". Это и называется — скепсис.
Советское — это было крайнее сгущение мирского, а кроме того, был лак марки"ради блага народа". Этот лак быстро облетал, потому что нельзя отдавать свою жизнь ради фантазмов абстрактных идей. Есть только две ценности: Бог и человек, а всё остальное — прибавления. Не надо прибавлять, достаточно первых двух. Как только прибавляем, вроде сакрального измерения, так получается подмена.
Надо честно признать: мы сами ничего не можем. Силы не имеем. Наподобие того, как шкурка какая‑то валяется. И есть небольшая свобода выбора. Вот у Христа есть свобода воли, а у нас она по уши забита грехом.
Человек — жалчайший бледненький набросок, как еле–еле нарисованный водой. Но у него есть одна особенность: его невероятно любит Бог. Поэтому к этому наброску прикладывается сила, причём сила эта никакого отношения к данному лицу не имеет, в смысле — она нелицеприятна.
Мы худо–бедно стараемся вести себя так, как вёл бы себя святой, — очень худо и очень бедно. Но при этой немощи Бог даёт благодать. Это Его сила совершается, совершает всё — в нашей немощи. Это называется подвигом.
Льюис говорил, что у нас будут в Раю только те книги, которые у нас зачитали. Ну, тогда у меня будет библиотека.
Слова в Евангелии звучат в полную силу, а когда мы их часто произносим, да ещё со сладенькой улыбочкой, они блёкнут. Получается та самая соль, потерявшая силу.
Делание космоса из хаоса входит в наш малый путь. В том числе и домашняя уборка.
У Лескова в рассказе"Шаромур"(???) главный герой — приживал — всем докучает тем, что ничего не делает, а только ест, зато за троих. Однажды кто‑то не выдерживает и начинает его бранить, — и есть за что, потому что ну сколько же можно! А няня — не знаю, будут ли когда ещё такие ангелы домов (вот у меня в детстве такая была) - говорит:"Грех ругать его, потому что у него необычайно сильный ангел, — чтобы такого тащить. Поэтому ругать его — значит обижать его ангела".
Я не знаю, какой нужен дзен, если есть такая удивительная красота в христианстве.
У меня подозрение, что мы так много говорим про дзен потому, что нам кажется, что там полегче. Скорее всего, это не так, там тоже трудно. Мы ведь не знаем этого пути изнутри.
Мы же отпугиваем многих. Обступят идущего к Богу какие‑то ханжи, и хорошо, если он спасётся бегством. (Или Бог его спасёт?..)
Действительно, по какому признаку узнавать нас, если мы христиане? Не по крестику же на шее?
Если бы мы поступали так, как хочет Бог… Он хочет иногда очень странных вещей, но если действовать по–своему, от мирского разумения, то ни–че–го не получится. А если целиком предаться Ему, то получится…
Вместо эпилога.
"Вроде бы я слишком разговорилась, но я могла бы добавить куда больше"(Тереза Авильская. Внутренний замок, М.:2000, гл.2 п.9. Пер. под редакцией Н. Л. Трауберг.:)
P. S.
Из разговора по телефону:
– Наталья Леонидовна, Вы не возражаете против того, чтобы опубликовать присланные записки?
– -
– — Нет, пожалуйста, они же такие смешные.
–
ЖИЗНЬ КАК БЛАГОДАРНОСТЬ
Беседу вела Е. Калашникова
19)«Вопросы литературы», № 4 за 2002 г.
Наталья Леонидовна Трауберг — известная переводчица с английского, французского, испанского, португальского, итальянского. Из своих собственных любимых переводов она назвала: с испанского — Мигель Делибес, Камило Хосе Села, Ана Мария Матуте; с португальского — Эса де Кейрош; с французского — Жан–Батист–Анри Лакордер, Эжен Ионеско; с английского — Пэлем Гренвил Вудхауз, Гилберт Честертон, Клайв Степлз Льюис; с итальянского — Луиджи Пиранделло.
— Наталья Леонидовна, ваш отец — известный режиссер. А кто‑нибудь из семьи был связан с литературой?
— Мои родители из сравнительно интеллигентных семейств. Папа из одесской буржуазной семьи. Дедушка Захар Трауберг, сын бухгалтера, в юности ушел из местечка, работал в газете, а впоследствии переехал с семьей в Питер, стал было издателем, вернее, совладельцем массового издательства “Копейка”, но не тут‑то было… Он был верующим (видимо, иудаистом), веселым, милым человеком. Мамина семья никакого отношения к литературе не имела, если не считать того, что бабушка Мария Петровна была классной дамой и преподавала русскую литературу в хорошей женской гимназии. Она была верующей, любила Лескова. Дедушка был чиновник.
— А где вы учились?
— Моя мама была очень властной: “Иди учиться на физический факультет”. Я пискнула, но пошла поступать на физическое отделение Ленинградского университета. А поступив, поняла, что там мне совершенно неинтересно. Потом я перешла на романо–германское отделение, хотела стать медиевистом.
— Вы читаете на испанском, английском, французском, немецком, португальском… А где вы учили языки?
— В детстве у меня были учительницы французского и немецкого. Мама считала, что меня надо воспитывать так же, как ее воспитывали. В 11 лет я поняла, что раз мои любимые книжки (“Маленькие женщины”, “Маленькая принцесса”) написаны по–английски, то я буду читать их в оригинале. К тому времени я уже знала французский и отчасти немецкий, к 16–ти легко читала по–английски. А учила его уже позже. Какое‑то время я не могла получить чисто английский диплом, для того чтобы преподавать в школе, потому что мне не давался англосаксонский. Потом в университете я увлеклась испанским, мы его учили “с нуля”. Но любимый язык — английский. Немецкий я, как ни странно, забыла.
— А кто ваши любимые авторы? Или это некорректный вопрос, так как вкусы со временем меняются?
— Как‑то в Оксфорде меня спросили: “Если бы вам не надо было зарабатывать деньги, кого бы вы переводили?” В таком случае я бы переводила только Вудхауза и Честертона. Это мои любимые авторы, они написали детские книги, которые воскрешают райскую жизнь не как иллюзию, а как благодарность.
После трагических событий в Америке мы видим, что такое священность свободного нетронутого обыкновенного человека, не интеллектуала и не фанатика, а, например, обыкновенной женщины, которая идет в магазин. Многие говорят: “Но ведь американцы и их культура такие отвратительные”. Ничего не поделаешь — таков человек, и его мучить нельзя. Теперь мы видим, чту противостоит такому человеку: не добрая старина, а чудовищность.