Страница 49 из 93
А вот 69–ый, последний пярвалкский год, оказался просто райским. Мы поселились на самом краю, у недовымерших куршей, родственных пруссам. Хозяйка пасла корову, обращаясь к ней на куршском языке, и пила эфир. Приезжали гости из Ниды, главного селения косы, в том числе — будущая жена моего мужа. Марина была в то лето очень смешной и удалой, наверное — немножко притерпелась к московским бедам или просто набрала дыхания. Гришка стал очень красивым, Яшка — очень смешным, а шестнадцатилетнюю Ленку хотелось сравнивать с розой, с черной голубкой или прямо с Рахилью. Особенно хорошо в то лето было детям. У них, среди прочего, был Брэм, и они отмеряли на усыпанной иглами земле размеры зверей. Скажем, медведь или тюлень в 1\7 натуральной величины — они измеряют бумажкой картинку и скрупулезно откладывают семь раз.
Помню, Юра много говорил о Сахарове, теперь солью земли был он — ну, это хоть правда. Солью были и церковные люди, что правда далеко не всегда; но недалек был тот час, когда тот же Юра гремел, завидев неофитов: «На капустке спасаетесь?!» Кажется, мы еще не прозвали его Иеремией, но случилось это очень скоро. На Яшкино трехлетие мы были уже в Москве (я — на побывке; я еще не знала, что скоро вернусь совсем) и крик за столом стоял такой, что треснешь. Смысл его сводился к дихотомии: «Тот, кто едет, предатель. — Тот, кто не едет — коллаборационист». Но и это другой рассказ.
Мы не знали, что лето 69 будет для меня там — последним, для других — предпоследним. Уже к концу 70–го Глазовы жили отъездом, а весной 72–го, в конце апреля — уехали.
Последняя картинка: что‑то забарахлило, они все не летят, сидят за стеклянной стеной, а мы стоим внизу. И мы, и они всячески показываем, что не в отчаянии, но вряд ли нам это удается.
В одном из первых писем Марина шлет стихи: «И вспоминаю тот залив / И Пярвалку, и дюны…» Те, кто еще здесь или просто здесь, читают и плачут. Мы много плакали тогда, все‑таки становилось легче.
ВСЕГДА ЛИ ПОБЕЖДАЕТ ПОБЕЖДЕННЫЙ?
Наталья Трауберг о религиозном самиздате
Литературная газета, 26 апреля 2000
интервью брат Борис Колымагин
Накануне Пасхи, этого таинственного дня Царства света, кажется уместным разговор о Православной Церкви. Причем разговор не о Церкви как идеологии, не о сложных сегодняшних взаимоотношениях церковной и светской властей. А о Церкви, которая не в бревнах, а в ребрах. О тех людях, кого за позолотой храма Христа Спасителя внецерковному человеку нелегко разглядеть. Православие нельзя назвать, как это делается сейчас уже на уровне федерального закона, традиционной религией. Потому что и православие, и христианство вообще прежде всего — благая весть о воскресшем Христе. Однако внятно и убедительно сказать об этом могут немногие. Когда смотришь телепередачи о религии, кажется, что проповеднический дар даже у священников редкость. Из наших современников кто мог говорить о главном, естественно произнося слова? Таковы покойный о. Александр Мень и ныне здравствующие митрополит Антоний Сурожский и о. Георгий Кочетков. Среди мирян в этом ряду можно назвать замечательного переводчика Наталью Леонидовну Трауберг. Своими переводами и выступлениями она не только привела многих людей к вере. но и поддержала уважение к Церкви в тех, кто равнодушен к духовным проблемам. Сегодня наш разговор с Натальей Леонидовной о переводной религиозной литературе, о христианском самиздате в СССР.
Наталья Леонидовна, известно, что далеко не все ваши переводы в СССР печатались. Многие ходили по рукам в культурном подполье. Переписанные от руки, набранные на машинке, они стали неотъемлемой частью самиздата. Не могли бы вы немного рассказать о том, «как все начиналось»?
— В 1959 году мы как‑то спонтанно, в шутку решили — те, кто собирался у Григория Соломоновича Померанца, — перевести несколько книжечек. Первыми были Борхес (четыре новеллы) и Ионеско.
Религиозными этих авторов, конечно, назвать нельзя. Но в их прозе был воздух, которого так не хватало. Книжки переплели — и мгновенно потеряли: Л. Е. Пенский взял их почитать в электричку и забыл.
— Неужели все экземпляры?
— Не помню… К концу шестидесятого года перевела Честертона. Перевод напечатали на машинке (обычно это делал мой муж или кто‑нибудь из друзей) в четырех–пяти экземплярах. Книжка получилась очень маленькая, за ней появилась еще одна — примерно таких же форматов, и серию назвали «Елочка» (или это надо понимать, как имя издательства). До тех пор я переводила только для издательств. А тут перевела для «души» эссе «Кусочек мела», «Радостный ангел» и несколько отрывков. С этого дня я взяла за правило переводить 2–5 эссе в год. И так было до конца шестидесятых годов. Переводы, собственно, делались для себя и для друзей.
«Фому Аквинского» переводила кусками — у меня были крохотные дети, и свободного времени совсем немного. «Святой Франциск Ассизский» был сделан к Пасхе 63–го года, а «Вечный человек» — к Пасхе 64–го. Я его делала, бросала, а когда убили Кеннеди, у меня было ощущение какого‑то перелома, и я решила его к Пасхе кончить. В тот же день умер Льюис, о котором я тогда не имела ни малейшего понятия.
В 1965 году я познакомилась с отцом Александром Менем. Я ему оставила «Вечного человека», и он написал мне письмо в Литву. Смысл его (записка, к сожалению, не сохранилась) - «ура, ура, это то, что нам нужно». Он взялся за дело, неизданные переводы Честертона были размножены — несколько машинисток специально занимались этим. И машинописные книги стали активно ходить по рукам.
— А когда вы познакомились с кругом о. Александра?
— Да особого круга тогда еще не было. Был Шура Борисов, сейчас знаменитый московский священник. Были Александр Михайлович Юликов, Миша Аксенов (будущий отец Меерсон), Женя Барабанов. Ездили в Тарасовку, где где служил тогда о. Александр. Я сама ходила к о. Всеволоду Шпиллеру в Кузнецы'. Кстати, о. Всеволод благословил меня как жену католика ходить в костел, а вот Честертон ему не понравился. Он был растерян и смущенно сказал: «Натали, вы знаете, это какой‑то странный писатель». Легкость Честертона смущала многих читателей, не склонных отделять ее от легковесности, от игры. Однажды рукопись перепечатывала девушка, спросившая меня: «Скажите, Наташа, а этот человек в Бога верит?»
О. Александру удалось наладить своеобразную фабрику: перепечатывали Бердяева, Сергия Булгакова и многие другие книжки тамиздата, которые моментально расходились. Правда, в них встречались пропуски, некоторые фрагменты терялись. Потому что машинистки трудились, конечно, в нерабочее время, может быть, ночью, спешили. Когда в 1988 году появилась возможность опубликовать неизданного Честертона и я стала искать прежние свои работы, то обнаружила, что в каких‑нибудь сотых экземплярах потеряно до половины книги. А других просто не оказалось. Так что пришлось, скажем, у «Франциска» переводить заново целые куски.
Судьба рукописей самиздата совершенно средневековая: они не были нам подвластны, мы их не правили, неизвестные люди вносили в них свое. Например, вписали в одну из них кретинскую шутку, я ее забыла. Кроме того, при переводе для самиздата существовали свои особенности. Многие аллюзии, которые не понятны были без пространного комментария, мне приходилось снимать.
Например, отсылки к непереведенным книгам Хаксли, Фолкнера и даже к переведенным, у нас их ведь не очень хорошо знали. Иногда я сокращала сама, потому что очень спешила, например, куски, которые казались повтором. Словом, это никак не было академической подготовкой рукописи.
— Кроме вас, кто‑то еще в меневском окружении занимался переводом?
— Переводила Зоя Афанасьевна Macленникова. Но профессиональных переводчиков прозы, насколько я знаю, не было. Часто переводили научные книги для о. Александра — он ведь, когда писал свои книги, пользовался огромным материалом и не мог все прочитать на языке оригинала.
— Вы воспринимали свою деятельность как церковное служение?
— Да. Большая радость была — переводить «вести», которые «спасают людей»2. Думала так по наивности.
— А Льюис — как вы его открыли?
- - В 1972 году о. Сергий Желудков и о. Александр Мень дали мне почитать трактат «Страдание».