Страница 46 из 93
По–русски все скучно так, что можно сдохнуть, даже Чосер. А гении переводили иначе. И я уверена, что такие люди найдутся.
— Наталья Леонидовна, в предыдущем нашем разговоре вы рассказали смешную историю про то, как вы допустили оплошность. Вам где‑то попалась фраза, что‑то вроде"я тебя раскатаю в"креп–сюзетт", и вы, не зная, что crepe suzette — это французский блин со сладким соусом на основе ликера Suze, решили, что речь идет о каком‑то сорте шелка. Тоже вещь плоская. Сейчас переводчики могут путешествовать, могут погружаться в материальные реалии других стран. Это очень хорошо, не так ли, ведь меньше риск сделать ляпсус?
— Конечно! Я с ужасом, вскоре после того, как перевела эту книжку, увидела воочию этот самый"креп–сюзетт". Но"креп–сюзетт" — то — "креп–сюзетт". Мой грех, конечно, но я не обязана знать всю французскую кухню. А вот то, что сейчас пишут… Кроме высокого класса есть средний. Но средний он для таких мятежных душ, как Владимир Муравьев. Это с чем сравнивать. Сейчас ужас заключается в том, что есть высокий уровень, пусть даже заглаженный, а вот среднего, профессионально–внимательного перевода не существует. Это что‑то неправдоподобное. Мы с коллегами называем это"гнилым мясом". Знаете, в Средние века подпорченное мясо сдабривали всякими травками, чтобы не так пахло. А когда начались Крестовые походы, то с Востока тащили мешками все, чем можно присыпать эту гниль — перец, мускат, кардамон и так далее. На это часто похож современный перевод. Живая феня. Сплошные"парни" — при том, что в английском тексте chap или guy заменяют местоимение"он". Я недавно правила один перевод, сделанный довольно способным мальчиком, у него легкий, просторный синтаксис, но лексика — сплошная феня. Классический вид такого перевода — это жалчайший, рабский синтаксис с насованным перцем. Сплошные пассивы. Каждая фраза начинается с"но", а если нет — с"и". Здесь ничего сделать нельзя. Это не литература. Но таким образом основательная часть англоязычной литературы не попадает в русскую культуру.
Так что: если вам не все равно, не читайте это. Либо читайте по–английски.
— Я думаю, эти книги издаются как раз для тех, кому все равно. Для читателей Марининой и Доренко–Доценко.
— Я тех не читаю, но, видимо, это так. И все же больно, когда сравниваешь оригинал и перевод, уничтожающий писателя. Поэтому я иногда переписываю — задаром, за это вообще не платят — чужие переводы. Прошу в издательстве, чтобы мне дали это сделать, — жалко писателя и читателей. Привычной рукой перевожу пассив в актив, ввожу действенный глагол, делаю чтото, чтобы текст хоть как‑то дышал.
Я не стала католиком
— Наталья Леонидовна, ваша семья двунациональна…
— Почему же двунациональна? К моей дву национальности, вполне уже привычной и не считающейся за зло, надо прибавить то, что мои дети себя считают литовцами.
— Я имею в виду как раз это. Ваша дочь живет здесь, в Москве, сын — в Вильнюсе. В вашей жизни очень многое связано с Литвой. Мне кажется, именно вы острее других должны были почувствовать распад СССР. Как вы относитесь к тому, что ваш сын живет теперь в другой стране, а вам нужна виза, чтобы поехать в Литву?
— Боже мой, что же меня спрашивать? Я же монстр, я не кокетничаю, я на самом деле монстр. Мне так было плохо при советской власти, что я вообще не могу страдать от чего‑либо, что нарушает советскую власть. Разделился СССР — и слава тебе, Господи. Пусть меня убьют за это, но могу пострадать за хорошее дело. Расскажу вам притчу — когда был Андропов, я чуть не сошла с ума. В прямом смысле. Возможность советского реванша висела вполне реально. Многие друзья — Великанова, Ковалев — сидели. Иногда приходило в голову: может, лучше, если и меня поскорее туда же? Там хоть какая‑то определенность. Да и 1984 год приближался, тоже не фунт изюма, а его первым предсказал, до Оруэлла, Честертон. И осенью 83–го, в совершенно угнетенном состоянии, я поехала к одному католическому священнику, тайному кардиналу, который теперь — явный кардинал. К Викентию Сладкявичюсу. Он сказал — страдать особенно не надо, это ненадолго. Все это скоро кончится. Через полтора года пришел Горбачев. И еще он сказал — не надо гневить Бога. Сейчас нет жизни, а потом будет просто жизнь. Этот человек — отчасти пророк, мистик, в чудесном смысле слова, потому что я мистиков страстно не люблю. Таких, с горящим взором, впадающих в экстаз, наших церковных дам. Пожалеть их можно, но разделить их восторг нельзя. К нему я применяю слово мистик так же, как к Честертону и, отчасти, к Вудхаузу.
Еще он сказал, что страна разделится. И добавил интересную вещь: Россия, видимо, никогда полностью демократической не будет. Какой‑то тоталитаризм останется. Но в сравнении с тем, что было, это — жизнь.
— Почему вы стали католиком?
— Я не стала католиком. Я была православной с нуля лет. Сознательно обратилась после очень большого стресса в шесть лет. И вступила в райский период моей жизни. Очень тяжелый для страны — тридцатые годы. И стала очень верующей. Все проходило спокойно, если не считать внутренних кризисов в семнадцать–восемнадцать лет. Серьезных кризисов у меня не было. Потом в двадцать восемь лет у меня случился большой сбой. Несоответствие между внутренней религиозной жизнью и реальной практикой православной церкви. Я почувствовала фальшь, фарисейство. Я тогда познакомилась с реэмигрантками, они мне показались очень нравными, тяжелыми дамами. Антисоветскими, что само по себе очень хорошо, но исключительно неевангельскими. Я стала метаться. Бог не дремал. Я вышла замуж за литовца — очень быстро. Мы познакомились, и меньше чем через месяц я вышла за него замуж. Мы поехали в Литву и быстро там это сделали. Первое время я очень идеализировала католичество. Я думала, могу ли я ходить в католическую церковь? Оказалось, что могу. Как жена католика (формально католика, он скептик) - могу.
— Вы не переходили в католичество?
— Нет, хотя до Второго Ватиканского собора, который состоялся через пару лет после нашего брака, это было обязательно при смешанных браках. Но тем, чем я формально считаюсь теперь в евхаристическом общении с Римским Престолом, я могла стать, будучи женой католика, хоть и не практикующего, но прошедшего конфирмацию и полностью воцерковленного. И поскакала я по костелам. Тогда еще были старые ксендзы, которых сейчас мало осталось. Они меня поразили своей мудростью. Потом я поняла, что это мудрость наученности. Таков был отец Станислав Добровольский, поразительный францисканец, совершенно евангельский, очень прославленный в Литве. Но казуистика католическая, вообще католическая антропология так тонка, что после"Добротолюбия"беспрерывного, ориентированного на монахов, а не на нас, не на мальчиков и девочек, пытающихся ему следовать, этой тонкости поражаешься. В случае с"Добротолюбием"опасно то, что оно направлено не на всех нас, имеется в виду другой уклад, и дело не во времени, время ни причем. А католичество это хорошо знает и, когда хочет, об этом говорит. И я страшно этим увлеклась. Я тогда была прихожанкой отца Всеволода Шпиллера, который, как ни странно, — он был человеком вовсе не экуменических воззрений — одобрил меня полностью.
Сказал, правда, следующее:"Вашим библейско–православным летаниям и витаниям очень полезно это католическое"Аристотэль" — с ударением на последнем слоге и с открытым"е". Тем не менее, он в общем‑то одобрил то, что я хожу в костел, то, что я там причащаюсь.
— Вы сейчас ходите в церковь Святого Людовика?
— Какой Людовик? Я хожу в православную церковь Успения. Ни к какому Людовику я не хожу и следую героям Бориса Андреевича Успенского — в какой стране ни окажусь, исповедую ее веру. Я уже году к 63–му поняла, что в католичестве есть свои' фарисеи. Что несколько замечательных священников и прекрасная традиция могут быть найдены в абсолютно любой конфессии. И, если бы не Честертон, несомненный святой, и папа Иоанна XXIII, царивший тогда, я, возможно, вообще перестала бы ходить в костелы. Любовь к Честертону и к Святому Отцу, с которым была прямая связь через священника Повеласа Кучинскаса, ездившего на Второй Ватиканский собор, давала дыхание. Этот папа нам светил. Эти двое святых показали мне, что христианство может принимать католические формы — а моя нянечка показала мне, как оно принимает православные формы. И, вы знаете, как говорят,"мне бы ваши заботы, господин учитель". Ну что это за несчастье такое, когда мир и так бывает достаточно неприятен, а мы еще крутимся — кто католик, кто православный?