Страница 44 из 93
— В Ленинградском университете, закончила в 1949 году. Но интересно то, что я не училась в школе, что, наверное, приятно услышать о человеке советских времен. Получилось так, что в школе я проучилась чуть–чуть. Мамины родители были очень верующими, православными людьми. И очень достойными людьми. Мама‑то верующей не была, и папа тоже: городские евреи в те времена обычно не были религиозными. А мамина няня — вот ее портрет на лугу, среди цветов — была очень православным человеком. Она потом перешла ко мне, мы жили в одной комнате. Она была не просто верующей, а почти ангелом, очень евангельская… И это так на меня действовало, опыт жизни с ней, что я в советской школе просто начала кончаться — ни от чего. Кажется, милые дети вокруг, но общий дух был таков, что я стала страшно болеть. Болела–болела–болела, и меня забрали из школы. Поскольку не было таких прецедентов, чтобы кто‑то не учился в школе, мне разрешили сдавать экстерном. Мамин снобизм еще помог — ей кто‑то сказал, что это очень изысканно, когда ребенок не учится в школе. Я училась–училась, за восемь лет кончила экстерном школу и поступила в университет.
Райский писатель
— Какие из ваших переводов вы считаете самыми важными, самыми удачными?
— Вудхауза.
— Не Честертона?
— Да, он, конечно, тоже. Но всех писателей, очень любимых, которых я переводила, уже кто‑то тоже переводил. Например, Честертона. Возможно, эти переводчики не настолько его любили, как я, но они были талантливы. Клайва Льюиса переводили очень многие — и официально, и для самиздата. Переводили профессионально. И, как бы то ни было, в этих переводах пробивались их мысли. А вот когда я сейчас вижу ужасные переводы Вудхауза, где сплошь идут всякие"цацки","парень", где суконный синтаксис, — я чуть не плачу. Вудхауз состоит из языка, он удивительно нежный, тонкий писатель. Я его страшно люблю.
— Но он писатель второго ряда…
— Нет, что вы! Он супер–классик, его помнят больше, чем Честертона. Я была в Америке, в архиве Честертона, до того я с ними долго переписывалась, они меня пригласили, но когда узнали, что я не могу приехать по чисто бытовой причине, ужасно удивились. И оплатили мне расходы… У них там собраны великолепные материалы по семи христианским писателям — по Льюису, Чарльзу Уильямсу, Вудхаузу, Толкиену, еще писателям, которых у нас совсем не знают. Все это находится в большом и очень богатом колледже, который называется"Протестантская Сорбонна". Я встречалась там с разными людьми, по вечерам бывали всякие посиделки, и пока я говорила, что занимаюсь Честертоном и Льюисом, они вежливо кивали головами. Ну, да, Честертон католик, кто его знает, что это такое, а с Льюисом сейчас такой бум, что он всем уже надоел. Но как только я заговорила о Вудхаузе, они чуть не заплакали. Его нежно любят, к нему относятся, как к тончайшему, нежнейшему писателю, писателю Рая. Ивлин Во, человек отнюдь не мягкий, защищал его, когда у него после войны начались неприятности. Он к началу войны оказался в Германии, был интернирован и стал работать на маленькой радиостанции для англоязычных военнопленных. Это совершенно не были пропагандные, политические передачи. Он по простоте душевной рассказывал, как умел, какие‑то истории. Гадости про немцев, про их быт, шутил.
И вообще, это радио не было слышно за пределами Германии. После освобождения его обвинили в коллаборационизме и начали травить. И его очень защищали Во, Дороти Сейерс, Оруэлл. Такие разные писатели! Англиканка Сейерс, утопический католик Во, придумавший романтизированный, никогда не существовавший католицизм, Оруэлл — вообще неверующий, но один из достойнейших людей — они ринулись ему на помощь. И каждый писал о нем, что Вудхауз — ребенок, человек с ангельским сознанием. Во написал про него:"Он единственный из нас, способный описать Рай". В 46–м, летом, когда я переходила на третий курс, я прочитала первую его книжку. С тех пор и читаю. Видите — целая полка стоит, у него сто три книги. И действительно, в первый раз в жизни мне физическую боль причиняют эти развязные переводы Вудхауза с"цапками"и"парнями".
— Хорошо, не"братаны".
— Такое тоже случается.
Антропный принцип
— У вас фантастический жизненный опыт.
— Ну, не знаю, что такое"фантастический". Забавный. В школе не училась.
— Вы общались с людьми, которые для нас мифы. Эйзенштейн, Козинцев, Шкловский, Шостакович, да и ваш отец.
— А что же мне с ними было не общаться? Когда я с ними общалась, они мифами не были. А эти мифы — Эйзенштейн, Козинцев — так лучше бы я с ними не общалась. Я очень не любила киношную среду, просто Бог мне дал в ней родиться. Иногда мне кажется, что сработал"антропный принцип" — знаете,"что Бог ни делает, он все делает так, чтобы человеку было лучше". По крайней слабости, по исключительному малодушию я страдала невыносимо жутко, в основном от собственных слабостей, но и от советской власти, конечно. Бог меня поместил в эту киношиую среду, она, как это ни стыдно, мне позволила сохраниться, в коммуналках и очередях я бы издохла. Это не значит, что я это заслужила, Бог просто что‑то такое придумал. И не мне ругать этих людей, мне их ужасно жалко. Кроме Эйзенштейна, это были дети, которые никак не могли повзрослеть. Сперва играли, веселились, а потом пришлось за все расплачиваться. Эйзенштейн‑то с самого начала был куда более взрослый. Я ничего про него не понимаю. Вот сейчас картину про него снимали, расспрашивали тех, кто его знали и еще живы. Я ничего про него не понимаю, была маленькой, видела его в последний раз, когда мне было семнадцать лет. Но, по–видимому, он был исключительно скептический человек, очень несчастливый и очень несоветский. А Трауберг и Козинцев? Это были талантливые мальчики с юга, Козинцев из Киева, отец из Одессы. Почему‑то их занесло в Питер.
И там на полной свободе, потому что времена еще были непонятными, они начали играть в какое‑то искусство, а потом попали в ловушку. И пришлось платить. А жизнь у них была удивительная. Сперва мы жили в коммуналке, потом, когда отец стал привилегированным, он получил отдельную квартиру. И взрослые все время — все время! — танцевали фокстрот. Мне казалось, что они вообще ничем больше не занимаются. Играли иногда в какието игры типа карт с фишками. Барышни были очень модными. Молодые люди, несколько похожие на вудхаузовских. Такой вот замкнутый мир, очень несоветский. Они были очень милые. Крайне улучшенное их издание — это Годунов–Чердынский из набоковского"Дара". А барышни были к тому же несколько дворянскими. Вообще, типичный облик семьи в этом мире был такой — барышня из хорошей семьи и карьерный мальчик с юга, причем не знавший, что он карьерный, просто куда‑то его несло. И вот они на вулкане какую‑то свою жалобную культуру творят, никак с Советами не связанную, треплются, играют, танцуют… Они очень смешные, очень веселые, я их очень люблю. Вредные ли они? Потом их так ломало и крутило, что винить я их не могу. А одновременно рядом, совсем рядом — другая жизнь. Родители мамы, церковь. Я сейчас часто читаю Федотова, он уехал из России в 26–м году и гадал — "а что там есть?". Я знаю, что здесь есть. Я общалась с теми же людьми, что Федотов.
Дочь богослова Тырнавцева, друга Федотова, водила меня гулять и чтото рассказывала про Иоанна Кронштадтского. Но при этом она была женой художника Натана Альтмана — представляете? Вот так эти культуры перемешались! Бабушкина любовь к Лескову, к Толстому — и ФЭКСы. Дедушка‑то был, как теперь говорят, фундаменталист, бывший чиновник, книжек не любил, к тому же еще и"лишенец". А бабушка была прогрессистка. К публике вроде Гиппиус она отношения не имела, все кончалось Тырнавцевым, но какие‑то реформаторские веяния были. Типичная интеллигентская культура начала века. Церковная, очень христианская, но они ведь были всего лишены, и я росла в странном мире, двоичном,"кенотическом", постоянно уменьшающемся. С одной стороны фокстрот, с другой — все маленькое, серенькое, мышки, птички. Но это было необычайно сильно. А еще — английские книжки. Сейчас мне семьдесят лет, я живу дальше, перевожу эти книжки, и никто не сможет это у меня отнять.