Статьи и интервью

— Какой же смысл во всем этом, если только единицы становятся христианами?

— А ничего массового и не было предусмотрено. Христос не случайно же говорил такие слова: «закваска», «соль». Такие крохотные отмеры. Но они меняют все, они меняют всю жизнь. Держат мир. Держат любую семью, даже ту, где дошли до абсолютного безобразия: где‑то, кто‑то, какими‑то молитвами, каким‑то подвигом. Там же целый мир этого на первый взгляд странного открывается: когда легко — делай, когда трудно — говори, когда невозможно — молись. И это работает.

И еще смирение, с помощью которого только и можно преодолевать торжествующее вокруг зло.

"МЫ ОЧЕНЬ СТРАШНЫ…"

беседует корреспондент СЕРГЕЙ ЮРОВ

30 октября 1997, газета"Русская мысль", N4195

Я устал от двадцатого века, от его окровавленных рек. И не надо мне прав человека, я давно уже — не человек.

Владимир Соколов

С Натальей Леонидовной ТРАУБЕРГ, одним из лучших российских переводчиков английской и испанской литературы, вероятно, можно было бы поговорить о чем‑нибудь более приятном, чем советская власть. За сорок с лишним лет работы Наталья Трауберг перевела на русский язык более ста книг. Во многом благодаря ей уже в шестидесятые–семидесятые годы (частью в легальных изданиях, большей частью — в самиздате) можно было прочесть Честертона, Льюиса, Грэма Грина и других выдающихся писателей ХХ века. Не следует забывать, что в годы советского издательского шабаша, в годы книжной бескормицы именно переводная литература спасала нас от полного культурного одичания и эстетической цинги. Но"проблема советскости"была выбрана главной темой интервью неслучайно. На наших глазах произошло событие метаисторического порядка: погибло колоссальное геополитическое новообразование — Советский Союз, десятилетиями угрожавший самому существованию человеческой цивилизации. Развалившийся"второй мир"был принципиально бесчеловечен, но он был населен людьми, часть из которых сохранила способность артикулировать приобретенный (если это можно назвать приобретением) опыт. Опыт, который необходимо принять во внимание хотя бы потому, что в той или иной степени все мы, живущие в России или покинувшие ее, являемся его заложниками.

Вы не жалеете о том, что прожили жизнь в СССР?

Не знаю… Я такой мракобес, что считаю: раз Бог поставил, значит, так надо. Но это, конечно, очень тяжелая участь.

А кроме<Бог поставил>, кроме религиозного обоснования, есть какие‑нибудь человеческие утешения? Вот, Бродский говорил: чтобы жить в стране, обязательно надо что‑то в ней любить — климат, фольклор, кухню, кинематограф…

Трудно сказать. Во мне так мало осталось человеческого, что просто трудно ответить. Это стыдно говорить, но это правда… Любила ли я что‑то русское? Ну, конечно. Прежде всего книги, да…"великое русское слово". У меня в детстве был исключительно чистый, православный, русский источник — бабушка и няня. Теперь такое, наверное, уже невозможно. Так что я с детства имела возможность сопоставлять: что такое — советское, а что — русское. Советское — это врагу не пожелаешь. Конечно, если Бог поставил, значит так нужно было, но тут сказать<благодарю Бога за все>можно только аболютно нечеловеческим языком. То, что тянулось от русского, — в тридцатых это был уже тончайший ручеек, этого уже почти не было. Но я это еще застала, я это видела, видела русскую интеллигентность, видела православных людей. В детстве я разговаривала в основном с двумя женщинами: с русской интеллигенткой — моей бабушкой со стороны мамы, и с русской крестьянкой — моей нянечкой. Естественно, я общалась и с еврейским буржуа, моим дедушкой по отцу, и с моей очень смешной, но очень трогательной, в духе итальянского неореалистического кино, бабушкой. Но это уже другой разговор, другая культура и другой тип жизни: поселившиеся в городе евреи, ушедшие из общины, потерявшие веру, буржуазные и чуть богемные (но в основном буржуазные) существа, — такое встречалось по всему миру.

А вот то, что называется русской культурой, это было в маминой семье. Бабушка до революции была классной дамой. А нянечка — даже описать нельзя: орловская крестьянка самого ангельского вида.

А когда Вы начали сознательно отделять советское от несоветского?

В шесть лет. То есть в 1934 году. Ровно в тот же год, когда я поверила в Бога. Произошло вот что: мой отец, еще никак не привилегированный, но уже весьма шустрый и левых устремлений молодой человек 20–х годов, эксцентрик, по блату сунул нас с нянечкой в санаторий, где мы не имели ни малейшего права жить, — в санаторий для иностранных спецов в Сестрорецке. Нас поселили в каком‑то маленьком домике. И вот однажды в домик ворвался человек в галифе и стал жутко на нас орать. Мы оттуда уехали. Это, может быть, самое главное лето в моей жизни. Вообще, мне кажется, в тот год что‑то окончательно переломилось в этой бедной земле, начался самый густой советский кошмар. Итак, мы вернулись в Питер. Месяц я плакала, рыдала. Родители мои слезы не очень заметили, по психиатрам ребенка, слава Богу, не таскали. Нянечка молилась, водила меня гулять, показывали дуб Иоанна Крондштадтского. И вот в Ольгино, где мы жили у лютеранки, приятельницы бабушки, я сознательно поверила в Бога и сознательно испугалась города, полного каких‑то урбанистических штук, каких‑то рабочих, каких‑то красных флагов. Я поверила совершенно сознательно, как дети верят; дай мне Бог сейчас так верить.

Вы могли бы определить, что такое<советское>как явление мировой истории?

Думаю, нечто очень демоническое. Не плоть и не мир, а прямой дьявол, адская попытка построить какую‑то обратную страшную иерархию, попытка заменить Бога, попытка утверждения каких‑то абсолютных, но очень страшных ценностей, связанных с чудовищной беспощадностью. Люди страдают от этой беспощадности, но тут же воспроизводят ее по отношению к тем, кто стоит на социальной лестнице хотя бы на один сантиметр ниже. Больше я не знаю, как определить… Но одно можно сказать с уверенностью: НЕ УДАЛОСЬ. К счастью, в Божьем мире это удаться, по–видимому, вообще не может. Это очень долго гнило и в конце–концов взорвалось.

Как Вы думаете, почему"советское"свило гнездо именно в наших широтах?

Не знаю.

Вы говорили, что еще застали людей из той, ушедшей России. Они были вынуждены вести полуподпольное, катакомбное существование?

Да, в высшей степени. Маленькой девочкой я бывала на православных службах, которые совершались в комнате коммунальной квартиры. Я не знаю, как это было возможно в коммуналке. Крестили меня тоже дома. Было полное ощущение катакомбной жизни. Английские детские книжки, на которых я росла, — от них было такое же катакомбное ощущение.

А какое у Вас было ощущение, когда возраст вынудил выйти за пределы детской комнаты, пойти в школу? Вы чувствовали себя изгоем, робинзоном?

Я никем себя не чувствовала. Не успела. Поступаешь в школу в восемь лет, будучи полным идиотом. Я пришла в школу, полная любви к своим ближним. Там были милые девочки. В них ничего страшного не было. Правда, плакаты были вокруг, какие‑то песни, от которых у меня сразу начиналось что‑то вроде крапивницы. Но еще была чудесная учительница, дореволюционная, пожилая, мы ее очень любили. В третьем классе надо было поступать в пионеры. Бабушка и дедушка (он был лишенец, бывший чиновник) решили мне объяснить, что пионером быть не надо. Но тут вступилась нянечка и сказала:"Как же можно? Что же она, выйдет и скажет: я хорошая, а вы плохие, я пионерчиком не буду, а вы будете Так нельзя. Нужно молиться, чтобы из этого ничего плохого не вышло, и все". Я пошла в пионерчики и ужасно обрадовалась. Поскольку я была девочка начитанная, я сразу стала выдвигаться, меня поставили во главе какого‑то звена. Я жутко гордилась, как и все дети в этом возрасте, что я какая‑то важная. И тут‑то и было бы подстеречь меня бесам, если бы не тот счастливый случай, что я начала неуклонно и жутко болеть. Я не могла ходить в школу, проболела весь четвертый класс. Школьная атмосфера, которую я вроде бы не очень‑то и ощущала, и даже хотела к ней приспособиться, начала меня душить. Я заболела всем, чем только могла.

Выздоровев, я в знак протеста попыталась подлизаться к каким‑то уже совершенно несчастным девочкам, которые ругались матом у нас во дворе.

Вы решили опуститься на дно общества, пойти, так сказать, путем Берроуза?

Наверное… Вначале я пересказывала этим девочкам какие‑то книжки, а они разевали рты. Но уже месяца через три я бы обворовала родителей, несомненно. Когда я рассказывала это своим детям, то стала думать: что же случилось, почему этот Берроуз пресекся, — и не могла вспомнить. И вдруг я вспомнила: мы переехали на новую квартиру. Папа уже пошел по всяким привилегиям, и ему дали большую квартиру. Мы переехали в киношный дом, где не было никаких дворовых детей. Там сидели несчастные, забитые, привилегированные киношники, стучали зубами и одновременно изо всех сил подлизывались к этому режиму. Детей у них не было. В школе я больше не училась никогда.