Страница 38 из 93
— Чем, по–вашему, отличается современный переводчик от своего коллеги советского времени?
— Думаю, сейчас советский переводчик загибается."Советская школа"в основном пользовалась среднехорошим русским, среднепозднедиккенсовским, среднетеккереевским языком, и не похожие в оригинале авторы оказывались на одно лицо. Кстати, поэтому язык раннего Диккенса у переводчиков не получался. Сейчас переводчики более живые и талантливые. Сейчас типичная фигура очень хорошего переводчика — это Дубин или Дашевский, то есть человек, который сам по себе — яркая личность… Или Наталия Мавлевич, какая красота!
— В советское время переводчику не давали проявить свою индивидуальность?
— Кто хотел, тот проявлял индивидуальность. Райт–Ковалева была индивидуальна, и ей никто за это ничего не сделал. Мы тоже как могли, так и проявляли индивидуальность, правда, с массой провалов, — а вот Гелескул сразу взял поразительный старт. В солидных издательствах работали люди, которые понимали, что такое перевод. Многие занимались переводом, так как знали, что проявить индивидуальность можно только в этой области. В советское время были переводчики, похожие на теперешних, — Виктор Хинкис и Симон Маркиш. Для Виктора перевод был вдохновением, а не ремеслом. Для Симона же — дорожкой к собственному творчеству.
— У вас много знакомых среди западных переводчиков, последнее время вы часто бываете за границей. Чем, на ваш взгляд, отечественный переводчик отличается от западного?
— Во–первых, для Запада характерен дословный перевод, а во–вторых, они не расценивают его как искусство. У них распространен информационный перевод, и мы скоро к нему придем. При таком подходе писатель целиком теряется, много писателей вообще не поддаются переводу и оказываются не нужны. Западный перевод не испортит суховатого стиля историка Кристофера Даусона, а нашему Ключевскому, который писал интересно и смешно, он просто вреден. Художественная литература при таком подходе теряет все свое богатство. Недавно мне принесли несколько книг Пушкина, выполненных современными английскими переводчиками, и я должна сказать, похож перевод на оригинал или нет. Я вообще не понимаю такого подхода, для меня перевод (в идеале) - это равное оригиналу произведение. Конечно, и на Западе есть исключения, есть переводчики, чей метод похож на наш. По–видимому, таков Питер Норман, таким был Морис Беринг. Они сами — писатели. С точки зрения Запада мы не переводчики, а писатели, которые на своем языке заново пишут произведения того или иного автора. Наверное, скоро таких людей, которые, по словам Мандельштама,"не могут, чтобы этого не было"на русском, станет меньше. К сожалению.
— Кто ваши любимые русские писатели?
— Сейчас трудно сказать, давно их не перечитывала. Недавно редактировала переводной двухтомник Исайи Берлина"Философия свободы" — заглядывала в Тургенева, Льва Толстого. Раньше очень любила Льва Толстого, а вот Алексея Константиновича люблю до сих пор. Для меня всегда был важен Лесков, он был любимый бабушкин писатель и я воспитывалась на его книгах. У него меня покоряло соединение свободы и почвенничества, как у Честертона и А. К. Толстого. Кто сейчас остался любим? Пушкин, Мандельштам — у них райская поэзия. Очень любила Пастернака, Цветаеву, Ходасевича.
— А современная отечественная литература?
— Знаю ее очень плохо. Уговаривают почитать Пелевина и Сорокина — не могу. Душа у меня слишком слабая.
— Бывало ли так, что вы хотели перевести какого‑нибудь автора, но по какой‑то причине не получилось?
— Конечно, бывало. Хотела перевести Фолкнера, Фланнери О'Коннор, но не сумела… Борхеса не могла переводить — сделала всего два рассказа. В свое время я переводила Кортасара, Онетти, но недовольна своими работами. По–хорошему я бы за них не бралась, но надо было кормить детей. Я так считала:"Книга не просоветская, не похабная, не антирелигиозная — значит, переводить можно"… У каждого переводчика — свой диапазон.
— Значит, ваш диапазон — Вудхауз и Честертон?
— Да, это детские книги, которые воскрешают рай не как иллюзию, а как благодарность.
— Вы довольны своей теперешней жизнью?
— Я не понимаю тех, кто говорит:"Раньше было намного лучше!"Есть что‑то непристойное в разговорах о теперешней плохой жизни, да еще когда в пример приводят несчастную старушку, которая гибнет где‑нибудь на чердаке или в деревне вместе с сыном–пьяницей. Она так же погибала и тридцать лет назад, все это видели. Об этом писал Астафьев, а все удивлялись:"Что он такое странное пишет?!"Если бы лет двадцать назад мне сказали, что мы будем жить так, как сейчас, я не то что руки–ноги, я бы все вплоть до бессмертия души отдала, только бы это исполнилось. Сейчас изменилось только положение, скажем так, среднего класса, который раньше без профессии просиживал брюки за крохотную пайку и думал, что существует. Теперь таким людям, наверное, хуже потому, что они действительно остались без профессии, если только они не пекут пирожки. У нас немыслимо много людей без ремесла. А чего ждали те, кто сейчас недоволен? Того, что будут самыми главными?..
Сейчас все получают то, чего хотят. Хочешь писать — пиши, печататься — пожалуйста. А если мафиозные ухищрения где‑то и существуют, то в тех отвратительных слоях бытия, которые ужасны всегда и везде. Англичане, например, убеждены, что там, где власть и деньги, всегда гуляют черти. Черти гуляют — всегда. Изменить что‑то в этом отношении, по–видимому, невозможно. Мы правильно делаем, что боимся за свободу. Когда в декабре принимали государственный гимн, все страдали и я тоже. Прошло несколько месяцев — мы слышим новый гимн? Даст Бог, и дальше не услышим.
— Вы никогда не хотели эмигрировать? Ведь многие ваши знакомые и друзья сейчас живут за границей.
— В 70–е я очень хотела уехать, причем все равно в какую страну. Я как раз разошлась с мужем — и с детьми приехала в Москву. Но, пожив здесь короткое время, мы вернулись в Литву: я не выдержала советской атмосферы. Дети тоже хотели эмигрировать. Мы рисовали то кенгуру, то пингвинов, представляя будущее место жительства. Я осталась из‑за родных — они не решились бы на отъезд. Когда сейчас я читаю переписку Довлатова с Ефимовым, понимаю, что эмиграция ужасна. Мой близкий друг Томас Венцлова давно живет на Западе, но так как он литовец, ему за границей было легче. Такие люди, как Томик Венцлова или Сима Маркиш, живут в эмиграции сами по себе. А остальные очень уж много перенесли туда здешнего, что ли.
Памяти кардинала Сладкявичюса
© "Русская мысль", Париж, N 4320, 01 июня 2000 г.
28 мая в Каунасе в возрасте 79 лет умер
Винцентас Сладкявичус — второй в истории Литвы епископ,
назначенный кардиналом
Сейчас почти не помнят, какими ужасными были 70–е годы. Здесь, в Москве, кое‑кто знал, что в литовской деревушке служит алтарником удивительный архиепископ. Общаться с ним не разрешалось, чтобы его не загнали еще куда‑нибудь, и к его молитвенной мощи прибегали так: отсюда, а лучше — из Вильнюса, посылали письмо одному из его друзей, а тот отвозил и, если надо, получал устный ответ. Помню, как проделывали все это ради мальчика, отец которого (надо сказать, человек исключительного благородства) в Бога не верил.
Начало 80–х было еще хуже, но как‑то живей, хотя не дай Бог такой живости! Жила я уже в Литве, молились мы о Польше. Конечно, много о чем молились, но Польша была просто рядом, почти тут же. Папа Иоанн Павел II присылал литовским священникам и монахам (тайным) приветы и особый розарий. Много было слез, много чудес. Когда я читаю слова об этих годах в энциклике"Centessimus annus", то испытываю чувства, о которых и не напишешь.
Осенью 1983 года жизни уже практически, не было. Однако, как ни странно, монсиньор Сладкявичюс незадолго до этого получил старинную архиепископскую кафедру на полпути между Вильнюсом и Каунасом, туда к нему ездили. Поехала и я, чтобы не сойти с ума, а может — попросить об экзорцизмах.
Архиепископ сказал тогда вещи, в которые было очень трудно поверить. Тихо, даже спокойно он сообщил (именно"сообщил"), что никаких экзорцизмов не надо, такое состояние нормально, потому что советское зло достигло апогея и очень скоро кончится. Почти деловито он предложил посвятить этому какие‑нибудь страдания, а позже, уже в обычной, не советской жизни, — никогда не гневить Бога, поскольку это будет не рай — просто падший мир, — но уже и не ад. Много раз за последующие годы я вспоминала об этом и рассказывала другим.
Судя по словам тех, кто знал его близко, владыка Викентий почти или совсем не мог жить в мирских измерениях. Не видя других измерений, многие считали его слишком нервным и даже"ненормальным". А вот в измерениях Царства — другое дело, там он жил, и, как всегда в таких случаях, мысли и память о нем легко нас туда переносят. Сейчас мои дочь и внучка случайно задержались в Литве — значит, проводят его. Как говорил Шарль Пеги и сказал бы Винцентас Сладкявичюс:"Ну, конечно!"